Вечер опускался на деревню медленно. Закат догорал за дальним лесом багровыми языками, которые постепенно линяли в фиолетовое, а потом и вовсе уступили место первой, ещё робкой звезде.
Полина шла по тропинке вдоль огородов, вдыхая влажный запах отцветающих лип и горьковатую прелость ночной земли. Воздух, настоянный за день на пыли и зное, наконец-то остывал, и она чувствовала, как с каждым шагом уходит из плеч напряжение. Работа дояркой — дело нелёгкое. Вставать затемно, идти на ферму, когда петухи ещё не отбили первую смену..Коровы,такие родные... Только глаза у них большие, влажные, и когда трёшь вымя, шепчешь им что-то ласковое, они вздыхают глубоко, как люди. Полина любила эту тихую, понятную работу. Здесь никто не лез в душу с расспросами. Здесь не надо было думать о том, что одна.
Совсем одна.
В избе, где они с бабушкой прожили бок о бок девятнадцать лет, теперь стояла та особенная, звенящая пустота, которая бывает только после того, как уходит человек, державший на своих плечах весь мир. Бабушка умерла год назад — тихо, во сне, сжимая в сухой ладони медный крестик. Полина тогда долго не могла поверить. Казалось, сейчас скрипнет дверь, и бабушка войдёт, шаркая шерстяными носками по половицам, скажет: «Ну чего расселась, Полюшка, печь остывает». Но печь остывала, бабушка не приходила, и Полина училась жить за двоих.
Мать она не помнила совсем. Только по рассказам — умерла в родах, так и не увидев дочь. Отца не знал никто. Бабка качала головой на расспросы, вздыхала: «Было и сплыло, милая. Некого там искать». И Полина перестала спрашивать.
А год назад схоронили и бабушку. На погосте теперь две могилки — материнская, и бабушкина, с железным крестом и засохшей геранью в жестянке. Полина ходила туда по воскресеньям, сидела на лавочке, рассказывала новости. Говорила вслух, потому что в избе говорить было не с кем.
Кошку и ту не завела .
Когда Полина вышла за околицу, река открылась перед ней вся, от берега до берега. В сумерках вода казалась чёрной, маслянистой, и только у самого края, где песчаная коса уходила в воду, поблёскивала серебром — там луна уже пробовала свои силы, отражаясь в мелкой ряби.
Берег здесь был дикий. Ивы склоняли длинные ветви почти до самой воды, как женщины, полощущие волосы. Кувшинки за день сомкнули свои лепестки и теперь плавали по поверхности тёмными плотиками. Иногда в камышах всплёскивала рыба — тяжёлая, сонная, — и круги расходились к середине реки, успокаиваясь медленно, нехотя.
Полина разулась. Босые ступни ощутили прохладу примятой травы, ещё хранившей дневное тепло. Она постояла, глядя на воду, и вдруг вспомнила — днём, у коровника.
— Полюшка, жизнь моя! — сказал тогда Тимофей, перегородив ей дорогу . — Когда ты согласишься выйти за меня?
Он взял её за руку — горячей, шершавой ладонью. От него пахло дёгтем, махоркой и тем особым мужским потом, который высачивается сквозь рубаху после работы в поле. Тимофей был видный мужик — косая сажень в плечах, лицо крупное, скуластое, усы русые, глаза серые, пристальные. Тридцати лет, в самом соку. Не молодой щенок, но и не старик. Вдовец. Жена его Матрёна умерла два года назад — говорят, от заворота кишок, скорая не успела. Осталось трое детей: старшему Степану семь, среднему Федьке пять, и младшенькая Настенька, которой всего третий год пошёл. Дом без хозяйки быстро пришёл в упадок — щи кислые, дети немытые, рубахи драные. Тимофей сам это понимал и потому присматривал себе бабу покладистую.
Присмотрел Полину.
Молодая — девятнадцать. Родителей нет. Трудовая — дояркой работает, не боится ни грязи, ни ранья. Молчаливая — лишнего не спросит, поперёк слова не скажет. Опыта в бабьих делах почти никакого — значит, воспитает себе жену такую, как ему надо. И чтобы детей любила, и в постели не ломалась.
— Не торопи меня, Тимофей, — ответила тогда Полина, высвобождая руку.
Она опустила глаза, чтобы не видеть его тяжёлого, требовательного взгляда. Чувствовала, как к щекам приливает краска, но не от смущения — от тоски какой-то непонятной. Хороший мужик, работящий, не пьющий (ну, разве что по праздникам). И дети — малые, несчастные. И жалко их. Но когда Тимофей брал её за руку, внутри что-то сжималось в комок и хотелось убежать. Полина не могла объяснить себе — почему. Может, потому что он смотрел на неё не как на человека, а как на вещь, полезную в хозяйстве. Примеривался, как топор к руке: подойдёт — не подойдёт?
— Дай подумать, — тихо сказала она и пошла к коровам, спиной чувствуя его тяжёлый вздох.
Тимофей вздохнул. Но спорить не стал. Он был мужик терпеливый, знал, что спешка только девок пугает. Даст сроку — сама дозреет. Куда денется? Одна, без мужика, в деревне — как не пришей кобыле хвост. Выйдет.
Полина отогнала воспоминание. Не хотелось думать о Тимофее сейчас, на берегу, где всё дышало покоем и свободой.
Она скинула платье.
Сначала — завязки у ворота. Потом — ситец пополз вниз, обнажая плечи, грудь, бёдра. Полина перешагнула через платье, оставшись совершенно голой, и тут же почувствовала, как ночной ветерок прошёлся по коже, заставив вздрогнуть. Не от холода — от остроты ощущения. Ночью, на реке, нагишом — это было её маленькое тайное счастье. То, что принадлежало только ей и никому больше.
Вода оказалась прохладной, но не ледяной — за день она напиталась солнцем, а к ночи остыла как раз до того состояния, когда тело сначала сжимается, а потом благодарно расслабляется. Полина вошла по пояс, по грудь, а потом оттолкнулась от дна и поплыла.
В темноте вода казалась густой, как кисель. Полина плыла брассом, раздвигая руками тихую гладь, смотрела на небо — там уже загорелась целая россыпь звёзд, и они дрожали в чёрной воде, расплываясь от каждого движения. Где-то далеко на том берегу лаяла собака, потом замолкала. Потом начинал кричать коростель — надрывно, хрипло, будто кто-то водил металлом по стеклу. Полина любила эти ночные звуки. Они не нарушали тишину — они её подчёркивали.
Она плавала долго, пока не устали руки. Потом перевернулась на спину, раскинув руки в стороны, и смотрела в небо. Луна поднялась уже выше — огромная, жёлтая, с чёткими тенями на диске. Полина знала, что говорят: в полнолуние нельзя купаться — русалки защекочут. Она усмехнулась этой мысли. Русалки… Если бы они были, она бы с ними подружилась. Наверное, русалкам тоже одиноко.
Она повернула обратно и медленно поплыла к берегу, к тому месту, где на траве осталось белеть её платье. Мыслями была уже дома — думала, не завести ли ей козу, молоко своё будет, хлопот меньше, чем с коровой, а пользы много.
И тут услышала.
Всплеск.
Не такой, когда рыба бьёт хвостом или лягушка прыгает с листа. Другой — тяжёлый, захлёбывающийся. Потом — ещё один. А потом над водой мелькнула голова — тёмный силуэт на фоне лунной дорожки — и снова ушла под воду, оставив после себя только расходящиеся круги.
— Господи! — выдохнула Полина.
Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в горле. Она не раздумывала ни секунды. Забыла про то, что голая, что руки устали, что до берега ещё далеко. Она просто поплыла — резко, яростно, как никогда в жизни. Вода хлестала в лицо, заливалась в рот, но она не останавливалась.
Когда она доплыла до того места, где только что исчезла голова, тишина стала полной. Ни звука, ни круга. Только чёрная вода, глубокая и равнодушная.
— Эй! — крикнула Полина. — Эй, кто там?
Ничего.
Она задержала дыхание и нырнула.
Под водой было темно, как в погребе. Полина шарила руками вслепую, уже не надеясь ничего найти, когда пальцы наткнулись на мокрую ткань — грубую, плотную, мужскую рубаху. Она ухватилась за ворот, рванула на себя — и почувствовала тяжесть. Целого человека.
Полина вынырнула, глотая воздух, и потащила тело к берегу. Плыть было невероятно трудно — утопающий не помогал, не барахтался, а висел мёртвым грузом, утягивая вниз. Но Полина гребла одной рукой, другой сжимая ворот, и двигалась к берегу короткими, отчаянными рывками.
Ноги коснулись дна. Ещё немного — и она выволокла тело на песок, сама упала рядом на четвереньки, закашлялась — наглоталась воды, пока тащила. Лёгкие жгло, в ушах звенело, но она заставила себя встать на колени и перевернуть мужика на живот.
Он не дышал.
Полина начала бить его по спине — сильно, ритмично, как учила бабушка, которая когда-то работала санитаркой в больнице. Раз, два, три, четыре. И на пятом ударе мужик вдруг вздрогнул, закашлялся — страшно, натужно, выплёвывая воду, — и задышал.
— Живой, — прошептала Полина и сама чуть не заплакала от облегчения. — Живой, слава тебе Господи.
Мужик закашлял ещё раз, потом повернул голову набок, сплюнул и вдруг выдал такую матерную тираду, что у Полины уши завяли.
— …твою мать! — хрипел он. — Кто тебя просил? Кто? Я тебя звал, что ли?
Полина опешила.
— Ты… ты же тонул, — сказала она растерянно.
— А надо было! — Мужик приподнялся на локтях и повернул к ней лицо. — Надо было, поняла? Не лезь, куда не просят!
Только сейчас луна вышла из-за тонкого облачка, и Полина разглядела его.
Лицо худое, заросшее щетиной, с глубокими тенями под глазами. Глаза светлые — кажется, серые или голубые, — но в них такая пустота и злоба, что смотреть страшно. Впалые щёки. Сломанный нос — похоже, давно, ещё в драке какой. И руки. Вернее, то, что от них осталось.
Культяпки. Ровно по локоть. И обе.
Полина невольно отшатнулась, но тут же взяла себя в руки.
— Егор… — сказала она тихо. Не спросила — сказала, потому что узнала.
Про Егора бабы в деревне только и судачили последнее время. Тракторист из соседней деревни, мужик здоровый, работящий, был женат, детей вроде не было. А потом — трактор. Ремонтировал его в гараже, подставил домкрат, полез под машину. А домкрат-то возьми и сорвись. Всей тяжестью — на руки. Кисти раздробило в лепёшку. Врачи говорили — можно было спасти, если б сразу привезли. А он полдня пролежал под трактором, пока сосед не услышал крик. К тому времени пальцы уже почернели. Ампутировали по локоть.
Жена его, Любка, продержалась месяца три, а потом собрала вещи и ушла к ветеринару из райцентра. Сказала: я не сиделка, мне мужик нужен, а не калека. Егор запил. Запой был долгий, страшный — бабы говорили, что его и похоронить уже собрались разок, да откачали. А потом он очухался, продал дом в той деревне за бесценок и приехал сюда, к тётке, которая уже померла, но дом пустовал. Вот и жил теперь в двух улицах от Полины, один, с баклажкой и тоской такой, что через забор видно.
— Егор, — повторила Полина. — Не надо так.
— А как надо? — Он вдруг перекатился на спину и уставился в небо. Луна теперь светила прямо ему в лицо, и Полина увидела — он плачет. Без звука. Просто слёзы текут из светлых глаз по щетинистым щекам и падают на мокрую рубаху. — Уйди от меня. Жить не хочу. Как всё достало — и эти… — он дёрнул культяпками, — и люди эти… и бабы… Все!
Он откашлялся, выплюнул остатки воды и наконец посмотрел на Полину нормально, не сбоку, а в упор. И тут же его лицо изменилось. Сначала недоумение. Потом — понимание. Потом — что-то вроде усмешки, но злой, горькой.
— Ещё и голая, — сказал он. — Как русалка. В нашем пруду, мать твою… нелюдимая.
Полина посмотрела вниз.
На себя.
С воды ещё не обсохла, лунный свет скользил по мокрой коже, по груди, по животу, по бёдрам. И ни единой нитки.
Кровь ударила в лицо так сильно, что потемнело в глазах.
— А-а-ай! — Она вскочила, как ужаленная, прикрываясь руками, но чем прикроешься, когда ты голая, а руки только две? — Отвернись!
— Куда мне отвернуться? — хмуро сказал Егор, но культяпками прикрыл глаза. Получилось нелепо, даже смешно, если бы не было так стыдно. — Иди уже. Одевайся. Застудишься.
Полина бросилась к платью. Она не помнила, как добежала, как схватила его, как натягивала на мокрое тело, как путалась в рукавах и подоле. В ушах шумело, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет. Щёки горели огнём, и даже в темноте было видно, наверное, как они пылают.
Она рванула с берега. Бежала по тропинке, не разбирая дороги, наступая на острые камешки и не чувствуя боли.
Она выскочила на околицу, к огородам, и только там, за последними кустами смородины, остановилась. Дышала тяжело, как загнанная лошадь. В руках комкала подол платья, которое надела наизнанку. Ноги дрожали.
А из темноты, с реки, донеслось — сначала она подумала, что почудилось. Но нет.
Голос Егора. Хриплый, надорванный:
— Русалка-а-а…
А потом — всхлип.
Один. Короткий. Такой, от которого сердце сжимается в кулак, и становится больно, и не знаешь, чем эту боль унять.
Продолжение следует .....