РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Дождь не прекращался второй день. Серое, низкое небо давило на землю, и вся деревня Глушица утонула в грязи и сырости.
Дороги раскисли так, что телега едва ползла, вода стояла в низинах, и даже куры попрятались под навесы, не желая мочить перья.
Макар пас стадо на дальнем пастбище, у самого леса. Здесь, под кронами старых берёз, было чуть суше, и коровы сбились в кучу, пережидая непогоду. Буря стояла рядом, опустив голову, и Макар время от времени гладил её мокрую гриву. Сам он сидел под разлапистой елью, накрывшись рваным плащом, и смотрел, как дождь стекает с веток тяжёлыми каплями.
Мысли были тяжёлые, как эти капли. Вспоминалась та ночь — топор, крики, Ася, бросившаяся между ним и отцом.
Потом Генка, который пришёл и ушёл, оставив после себя только горечь. Друг.
Называется.
«Не друг», — подумал Макар и сплюнул. — «Так, знакомый».
Он не заметил, как дождь стал стихать
. Сначала перестало барабанить по листьям, потом тучи чуть посветлели, и в просветах между ними показалось бледное, осеннее солнце. Воздух наполнился свежестью — запахло мокрой землёй, грибами и прелым листом.
Макар встал, отряхнулся, пошёл собирать стадо — пора было возвращаться в деревню. Но, уже садясь на Бурю, он услышал шаги. Кто-то шёл по мокрой траве — осторожно, но уверенно.
Он обернулся и замер.
Ася выходила из-за берёз, ступая по лужам в своих лёгких туфельках. На ней был длинный плащ, накинутый на плечи, волосы — те самые, ниже пояса, — намокли и висели тяжёлыми прядями. Лицо её было бледным, но спокойным, и только глаза — синие, яркие, как кусочки летнего неба в этом сером мире — смотрели на него в упор.
— Здравствуй, Макар, — сказала она тихо.
Он спешился. Стоял, не зная, куда деть руки, куда смотреть. Чувствовал себя огромным, нелепым, грязным — особенно рядом с ней, чистой, красивой, пахнущей чем-то цветочным и далёким.
— Здравствуйте, — ответил он хрипло. — Вы... вы как здесь?
Дороги же развезло.
— Я пешком, — Ася пожала плечами, и капли слетели с её волос. — Генка уехал. Вчера. Сказал, что ему здесь не нравится. Что всё это... не для него.
Она отвела взгляд, и Макар заметил, как дрогнули её губы.
— А вы остались? — спросил он.
— Осталась, — она снова посмотрела на него.
— Хотела тебя увидеть.
Макар молчал.
Сердце колотилось где-то у горла, в висках стучало. Он боялся спросить — зачем? Зачем она здесь, среди этой грязи, среди этих пьяных драк и криков?
Зачем ей смотреть на него — битого, замученного, с синяками, которые не сходят уже который день?
— Я... я не понимаю, — выдохнул он. — Зачем вам это? Зачем вы?..
— Не знаю, — Ася шагнула ближе. Она подошла почти вплотную и смотрела снизу вверх, потому что он был выше на голову. — Не знаю, Макар. Я всю ночь не спала. Всё думала о тебе. О том, как ты стоял тогда. С топором. И не отступил. Как закрыл мать собой. Как потом сказал «извините», будто ты в чём-то виноват.
У неё задрожал голос. Она протянула руку — ту самую, тонкую, хрупкую — и осторожно коснулась его скулы, где чернел огромный синяк.
— Больно? — спросила она.
Макар не мог дышать. От её прикосновения по телу побежали мурашки, в груди что-то перевернулось, заныло сладко и больно одновременно. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда.
— Нет, — соврал он. — Уже не больно.
Ася улыбнулась — грустно, чуть виновато, и убрала руку.
— Ты врёшь, — сказала она. — Тебе очень больно. И не только здесь.
Она коснулась пальцем его груди, туда, где сердце. Макар вздрогнул, отступил на шаг.
— Не надо, — сказал он глухо. — Не надо меня... жалеть. Я привык.
— А я не жалею, — Ася покачала головой, и мокрые пряди упали на лицо. — Я... не знаю, как это назвать. Я просто вижу тебя. Настоящего. Не такого, каким ты хочешь казаться. А такого, какой ты есть.
Она помолчала, потом добавила тихо:
— Ты сильный, Макар. Сильнее всех, кого я знаю. Ты не сломался. А ведь мог. Имел полное право.
Он стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги — в грязь, в лужи, в перепутанную мокрую траву. Глаза защипало — чёрт, только не плакать, только не при ней.
— Спасибо, — выдавил он наконец. — За то, что тогда... за отца. Вы не побоялись. А я... я даже не знаю вашего имени. Только Ася.
— Ася — и всё, — она снова улыбнулась, на этот раз теплее. — А ты — Макар. Макар, который пасёт коров, спасает мать и ни разу в жизни не попросил помощи. Так?
Он промолчал. Потому что это была правда.
— Не уходи, — вдруг сказал он, и сам испугался своих слов. — То есть... я хотел сказать... вы не уезжайте. Ещё. Пожалуйста.
Ася посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула.
— Не уеду, — ответила она. — Пока не пойму, зачем я здесь. И зачем ты мне снишься.
Она развернулась и пошла обратно — по мокрой траве, перепрыгивая лужи. Плащ развевался на ветру, мокрые волосы струились по спине. Макар смотрел ей вслед, не в силах двинуться с места. Буря фыркнула, ткнулась мордой в плечо — мол, ехать пора, хозяин.
— Сейчас, девка, — прошептал он, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры. — Сейчас...
Он вскочил в седло, погнал стадо, но всю дорогу до деревни не мог думать ни о чём, кроме её слов: «Ты мне снишься». Ему — битому, грязному, нищему — снится эта прекрасная, недосягаемая девушка. Быть не может.
Но она сказала. Сама сказала. И от этого на душе стало тепло — впервые за много лет. Как будто кто-то зажёг маленькую свечку в той кромешной тьме, в которой он жил. И свечка эта горела — неровно, трепетно, но не гасла. Даже под дождём.
...Домой Макар вернулся затемно. Отец спал пьяный, мать возилась у печи — трезвая, первый раз за неделю. Увидела сына, всплеснула руками.
— Господи, Макарка, ты мокрый весь, грязный. Раздевайся, я рубаху постираю. Садись, картошка есть, горячая.
Он сел за стол, взял ложку, но есть не мог. Всё думал. О синих глазах, о тонких пальцах на его щеке, о словах: «Ты мне снишься».
— Мам, — спросил он вдруг. — А любовь — она бывает с первого взгляда?
Христина замерла, выронила тряпку. Посмотрела на сына — на его разбитое, но какое-то просветлевшее лицо, на его тёмные глаза, в которых вдруг зажглись искорки. И заплакала. Но не от горя, а от какой-то странной, неожиданной радости.
— Бывает, сынок, — сказала она тихо. — Бывает. Дай-то Бог, чтобы и у тебя.
Она перекрестила его, украдкой, чтобы не видел. И прошептала:
— Спаси тебя Господи. И сохрани. Аминь.
Макар съел картошку, выпил молока, лёг на лавку. Закрыл глаза — и сразу увидел её. Синие глаза, мокрые волосы, грустную улыбку.
— Ася, — прошептал он в темноту. — Ася...
И заснул — впервые за долгое время без кошмаров. Снилось ему поле, бескрайнее, золотое, и она идёт по нему босиком, улыбается, машет рукой. И он бежит к ней, легко, без груза на плечах, и знает — это возможно. Всё возможно. Даже для него.
За окном дождь наконец закончился. В просветах между тучами показались звёзды — яркие, холодные, но почему-то не равнодушные, как раньше. Они мигали, будто подмигивали, и в этом тоже была какая-то надежда. Совсем маленькая, почти незаметная. Но она была. И это уже было много.
****
Прошла неделя с того вечера, когда топор упал на землю, а синие глаза Аси вонзились в память Макара намертво. Он почти не видел её — она жила на съёмной квартире в соседней деревне Веретье, куда перебралась после отъезда Генки, — но знал, что она здесь. Чувствовал. Каждое утро, выходя в поле, он ловил себя на мысли: а не увидит ли он её сегодня? И сердце начинало биться чаще, больно и сладко.
Они встречались дважды. Первый раз — у колодца, куда Макар приехал за водой. Ася шла мимо с корзинкой, полной грибов, одна, без Генки. Остановилась, улыбнулась, спросила, как дела. Он буркнул «нормально» и уехал, потому что боялся — боялся своих чувств, боялся сказать лишнее, боялся, что она увидит в нём то, что видят все, — нищего, грязного, необразованного парня, которому место только в хлеву.
Второй раз — вечером, у околицы. Она стояла, прислонившись к старой берёзе, и смотрела на закат. Макар возвращался со стадом, увидел её издалека, хотел свернуть, но не смог. Подъехал, спешился. Они стояли молча, смотрели, как солнце тонет в багрянце, и молчали. Долго, тяжело, но почему-то легко.
— Ты мог бы уйти, — сказала она тогда тихо. — Уехать. Начать новую жизнь.
— Куда? — спросил он. — Кому я нужен?
— Мне, — ответила она просто, и в глазах её не было ни капли фальши.
Макар тогда не нашёлся, что сказать. Вскочил на Бурю и ускакал, как ужаленный. А ночью не спал, ворочался, смотрел в потолок и повторял про себя: «Мне. Сказала — мне». И от этих слов кружилась голова, и в груди разгорался огонь, который он не умел тушить.
А на восьмой день, когда Макар уже отчаялся ждать, его окликнула соседская девчонка, Зинка:
— Макар! Там тебя какая-то городская спрашивает. В Веретье. Сказала, если сможешь, приезжай сегодня вечером. В крайнюю избу, где Лукьяновы сдают.
Он не поверил сначала. Подумал — показалось. Но Зинка кивнула утвердительно и убежала. Весь день Макар проходил как в тумане. Косил, поил скотину, чинил прясло, а сам только и думал: «Ехать? Не ехать? А вдруг это не ей? А вдруг ошибка?»
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, он не выдержал. Быстро управился с коровами, наскоро умылся из ведра, причесал волосы пятернёй, натянул чистую рубаху — ту самую, единственную, которую берёг на выходные, — и вскочил на Бурю.
Веретье было в трёх километрах, за перелеском. Дорога вилась среди полей, пахло дождём и мятой, и Макар гнал лошадь, не жалея. Сердце колотилось где-то у горла.
Он нашёл избу Лукьяновых на краю деревни — небольшую, белёную, с резными наличниками и палисадником, где цвели поздние астры. Привязал Бурю к забору, постоял у калитки, не решаясь войти. Потом глубоко вздохнул, толкнул калитку и пошёл к крыльцу.
Ася открыла сама, будто ждала. На ней было простое ситцевое платье в мелкий цветочек, волосы заплетены в толстую косу, но всё равно рассыпались по плечам мягкими прядями. Лицо её засветилось, когда она увидела его.
— Заходи, — сказала она тихо. — Я боялась, что не придёшь.
— А чего бояться? — Макар переступил порог, снял шапку, огляделся.
Внутри было чисто и уютно — деревенский дом как дом, с русской печью, с половиками на полу, с геранью на окнах. На столе — самовар, початый, ещё горячий, рядом — чашки, блюдце с мёдом, сушки, немного варенья в плошке. Скудно, но с душой.
— Садись, — Ася указала на лавку, сама села напротив, разлила чай. — Я не знала, что ты любишь. Мёд вот нашла у хозяйки, она разрешила. И варенье из крыжовника.
Макар сел, взял чашку — тонкую, с золотым ободком, совсем не деревенскую. Руки его, мозолистые, чёрные от земли, казались чужими на этой белой посуде. Он осторожно отпил — чай был сладкий, с мятой, и тепло разлилось по телу, согревая изнутри.
— Спасибо, — сказал он. — Красиво у тебя тут.
— Не у меня, — Ася грустно улыбнулась. — Снимаю. Денег почти не осталось, я всё отдала хозяйке за месяц. Генка уехал, не оставил ничего. Так что... послезавтра, наверное, придётся уезжать.
Макар поставил чашку, посмотрел на неё.
— Куда?
— Не знаю. К маме, наверное. В город. Там работа найдётся, я не пропаду.
Он молчал. Смотрел на её руки — тонкие, с длинными пальцами, — на то, как она крутит в пальцах край скатерти. И вдруг понял, что не хочет, чтобы она уезжала. Совсем. Никогда.
— Ася, — сказал он хрипло. — А зачем ты меня позвала?
Она подняла на него глаза — синие-синие, как июльское небо, — и в них стояло что-то такое, отчего у Макара перехватило дыхание.
— Хотела тебя увидеть, — сказала она просто. — Одна. Без Генки. Без всего этого... городского.
Она встала, обошла стол, села рядом с ним на лавку. Близко-близко, так, что он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание, улавливал запах — ромашка, мёд, что-то ещё неуловимое, женское.
— Макар, — тихо сказала она. — Я всё думала о тебе. Всю неделю. О том, как ты стоял тогда... с топором. Не отступил. Мать закрыл. А потом сказал «извините», будто ты виноват.
Она взяла его руку — свою, маленькую, хрупкую, положила на его огромную, мозолистую ладонь.
— Ты сильный, — прошептала она. — Сильнее всех, кого я знаю. И добрый. И я... я не знаю, как это называется. Но без тебя мне плохо. Понимаешь?
Макар не понимал. Вернее, понимал, но боялся поверить. Он никогда не слышал таких слов. Никто никогда так не говорил с ним. Он сидел, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это чудо.
— Ася, — выдохнул он. — Я... я ведь никто. Нищий, неграмотный. Отец — пьяница, мать — тоже. Что я тебе могу дать?
— А я ничего не прошу, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ничего, кроме того, чтобы ты был рядом. Пока можешь. Пока я здесь.
Она наклонилась ближе — так близко, что Макар видел каждую ресничку, каждую родинку на её лице. Потом её губы коснулись его щеки — легонько, невесомо, как крыло бабочки. Он замер, не дыша. Кровь прилила к лицу, к ушам, застучала в висках.
Ася отстранилась, посмотрела на него — и улыбнулась, чуть смущённо, чуть виновато.
— Ты никогда не целовался, да? — спросила она тихо.
Макар мотнул головой. Стыд жёг щёки, но он не отвёл взгляд.
— Не с кем было, — сказал он. — Да и кому я нужен...
— Мне, — повторила она в третий раз. — Нужен. Очень.
Она взяла его лицо в ладони — прохладные, пахнущие мылом, — и поцеловала сама. В губы. Осторожно, неумело, но так нежно, что у Макара закружилась голова.
Он не знал, что делать. Руки повисли вдоль тела, он сидел, как каменный, боясь шевельнуться. Но внутри всё горело — огромным, сладким, пугающим огнём. Ася отстранилась, засмеялась — негромко, счастливо.
— Как деревянный, — сказала она. — Обнять меня можно.
Он обнял. Осторожно, боясь сломать, сдавить слишком сильно. Прижал её к себе — маленькую, хрупкую, тёплую, — и уткнулся лицом в её волосы. Пахло ромашкой, летом, счастьем.
— Ася, — прошептал он в её макушку. — Ася... я тоже... я тоже, наверное... люблю тебя. Не знаю. Не умею это называть. Но ты — первая. Первая, кому я... нужен.
Она подняла голову, посмотрела на него — и в глазах её стояли слёзы. Светлые, чистые.
— Ничего, — сказала она. — Научимся. Вместе.
Они сидели так долго — до темноты, пока самовар не остыл, пока за окном не зажглись первые звёзды. Говорили о пустяках, молчали, смотрели друг на друга. И Макару казалось, что он в раю. Впервые в жизни.
Перед уходом Ася сказала:
— Через три дня у тебя день рождения. Восемнадцать лет. Я помню, Генка говорил. Я хочу сделать тебе сюрприз. Приходи вечером. Ладно?
Он кивнул, не спрашивая, какой сюрприз. Ему было всё равно — лишь бы быть с ней.
— А деньги? — спросил он. — У тебя же нет...
— Ничего, — она улыбнулась. — Придумаю что-нибудь. Главное, чтобы ты пришёл.
Макар уехал в темноте, гнал Бурю по полю, и ветер свистел в ушах, и сердце пело. Впервые за много лет — пело. Он не знал, что ждёт его впереди, не знал, как сложится жизнь, но одно знал точно: есть человек, которому он нужен. И это — всё.
...А на следующий день вечером его позвала тётка Степанида.
— Зайди, Макарка, — сказала она, перегнувшись через плетень. — Есть разговор.
Он зашёл. В доме у Степаниды было тепло, пахло пирогами — она снова напекла, на этот раз с капустой и яйцом. На столе — молоко, хлеб, солёные огурцы. Просто, сытно, по-домашнему.
— Садись, ешь, — сказала Степанида, пододвигая тарелку.
Макар сел, взял пирог, но есть не мог — мысли были далеко, там, в Веретье, где ждала Ася.
Степанида села напротив, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Вижу, не до еды тебе, — сказала она. — Ну да ладно. Я вот что... сын мой, Василий, в городе живёт, редко приезжает. Вещи его остались, молодые, почти новые. Думаю, тебе отдать. А то пылятся без дела.
Она встала, достала из сундука рубаху — белую, с вышивкой на вороте, из тонкого льна. Дорогую, городскую, не деревенскую. Протянула Макару.
— Меряй.
Он снял свою — грязную, застиранную, — надел новую. Рубаха пришлась впору — даже лучше, чем своя. Белая ткань оттеняла его загорелую кожу, делала его выше, стройнее, моложе. Макар посмотрел на себя в маленькое зеркало на стене — и не узнал.
— Тёть Степанида... — начал он.
— Молчи, — перебила она. — Не благодари. Сын вырос, а ты... ты как второй сын мне. Носи на здоровье.
Она помолчала, потом вздохнула тяжело.
— Слышала, у тебя день рождения скоро. Восемнадцать лет. Мужиком стал. Так вот что я тебе скажу, Макарка. Учиться тебе надо. Уехать отсюда.
Макар опустил голову, принялся рассматривать свои руки.
— Хватит ждать, когда они закончат пьянку, — продолжала Степанида, и голос её стал жёстче. — Не закончат. Никогда. Пока ты рядом, им не надо меняться — есть кому коров доить, дрова рубить, хозяйство тянуть. А как уедешь — может, и одумаются. А нет — так не твоя забота.
Она накрыла его руку своей — сухой, морщинистой, тёплой.
— Устраивать свою жизнь надо, сынок. Свою. Не их. Ты молодой, сильный, голова на плечах есть. Девушка у тебя, я вижу, хорошая. Ася. Не упусти её. Такие раз в жизни приходят.
Макар молчал. В горле стоял ком, и он не мог его проглотить. Знал, что она права. Всё знал. Но как оставить их? Мать — пьяную, битую, беспомощную? Отца — злого, но всё же отца? Хозяйство, которое держится только на нём?
— Не могу я, тёть Степанида, — сказал он тихо. — Пока они живы. Не могу.
— Сможешь, — она сжала его руку крепче. — Когда решишь, что жить по-человечески хочешь. А не по-собачьи. Ты подумай, Макарка. Хорошо подумай. Восемнадцать лет — возраст самый что ни на есть для старта. Потом будет поздно. Семья, хозяйство, долги — затянет, не вылезешь.
Она встала, перекрестила его.
— А рубаху надень в день рождения. В ней ты красивый, как жених. Пусть девушка твоя порадуется.
Макар кивнул, поблагодарил, вышел. Ночь встретила его свежестью и звёздами. Он постоял на крыльце, глядя в небо, и думал. О словах Степаниды. О Асе. О том, что через два дня ему будет восемнадцать. И что, может быть, действительно пора что-то менять. Потому что другой жизни не будет. А эту — пьяную, грязную, бесконечную — он уже не вывозит.
— Буря, — сказал он тихо в темноту. — Что ж нам делать, девка?
Лошадь всхрапнула в ответ, будто сказала: «Вместе справимся. Как всегда».
Макар погладил её по гриве и пошёл в дом. Завтра предстоял новый день. И он должен был встретить его с ясной головой. Потому что впервые в жизни у него появилась цель. Не просто выжить — а вырваться. Ради себя. Ради Аси. Ради той жизни, о которой он даже мечтать боялся.
А за окном горели звёзды — холодные, далёкие, но почему-то уже не такие равнодушные. Будто тоже ждали, что он сделает шаг. Самый главный в своей жизни.
. Продолжение следует.
Глава 5