РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Утро дня рождения началось с крика.
Макар проснулся затемно от того, что в горнице что-то с грохотом упало.
Потом раздался голос отца — хриплый, злой, уже пьяный, хотя солнце только вставало.
— Где самогон, сука?
Куда делала?
— Не пил бы ты с утра, Никанор, — ответила Христина — слабо, вяло, без привычного испуга.
Ответом ей был удар.
Тяжёлый, глухой, как по мешку с мукой. Макар вскочил с лавки, натянул штаны, вбежал в горницу. Отец стоял над матерью, занёс кулак для второго удара.
— Хватит! — рявкнул Макар так, что Никанор вздрогнул и обернулся.
— Ах ты выродок! — заорал он, но кулак опустил. — Тоже мне, защитник выискался! Иди коров паси, а в наши дела не лезь!
Он сплюнул на пол и, шатаясь, побрёл к кровати — досыпать. Христина поднялась, вытерла разбитую губу, посмотрела на сына.
— С днём рождения, сынок, — сказала она тихо. — Прости, что так...
— Ладно, мам, — ответил он. — Не извиняйся.
Он оделся, наскоро умылся из ведра, причесался. Достал ту самую рубаху, что дала тётка Степанида, — белую, с вышивкой. Надел. Посмотрел на себя в мутное осколочное зеркало. Красивый. Даже красивый. Но глаза всё равно грустные.
— В поле я, — сказал он матери и вышел.
Весь день он пас коров на дальнем пастбище. Солнце светило по-осеннему ласково, листья на берёзах золотились, и ветер нёс запах увядания. Макар сидел на пригорке, смотрел на стадо и думал. Ему восемнадцать. Взрослый. А что изменилось? Всё те же коровы, то же поле, та же тоска.
Он ждал вечера.
Ждал Асю.
Она встретила его на околице, когда он гнал стадо обратно. Стояла у дороги в том же ситцевом платье, с распущенными волосами, и улыбалась.
— С днём рождения, Макар, — сказала она тихо.
Он спрыгнул с Бури, подошёл. Хотел обнять, но постеснялся — кругом люди, проедут, увидят.
— Спасибо, — ответил он.
— Идём ко мне, — Ася взяла его за руку. — Я тебя ждала.
Он привязал Бурю у её калитки, зашёл в дом. В избушке Лукьяновых было чисто, уютно, пахло выпечкой. На столе — скатерть, две тарелки, кружки, самовар. А посередине — что-то накрыто полотенцем.
— Садись, — сказала Ася.
Он сел. Она встала напротив, загадочно улыбнулась, потом взяла его за руки, поднесла к своим глазам.
— Закрой глаза, — попросила она.
Макар послушно закрыл. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал, как она возится, как что-то передвигает по столу. Потом её ладони легли на его глаза — тёплые, мягкие.
— Теперь не подглядывай, — прошептала она и убрала руки.
Макар открыл глаза и замер.
На столе стоял пирог.
Не купленный в магазине, не из пекарни — домашний, чуть кривобокий, с золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой. Рядом — маленькая свечка, воткнутая прямо в тесто, и спички.
— Я сама пекла, — сказала Ася виновато. — В первый раз. Хозяйка разрешила печь, но муки было мало, и яиц... в общем, не судите строго.
Макар смотрел на пирог и не мог вымолвить ни слова.
В горле стоял ком, глаза защипало, и он понял, что сейчас — вот сейчас — заплачет. Впервые в жизни на глазах у другого человека.
— Ася... — выдохнул он.
— Только не вздумай плакать! — она прижала палец к его губам, а потом обняла за плечи, прижалась щекой к его голове.
— Я хочу, чтобы ты улыбался сегодня. Хотя бы сегодня. Хотя бы для меня.
Он улыбнулся. Криво, со слезами на глазах, но улыбнулся. Потому что не мог иначе.
— Зажигай, — сказал он.
Ася чиркнула спичкой, зажгла свечку. Огонёк дрожал, отбрасывая тени на её лицо — на синие глаза, на пухлые губы, на рассыпавшиеся по плечам волосы.
— Загадывай желание, — прошептала она.
Макар закрыл глаза. Подумал. И загадал — единственное, о чём мечтал всю жизнь. Не про богатство, не про славу. Просто — чтобы она была рядом. Всегда. Потом дунул. Свечка погасла.
— С днём рождения, Макар, — сказала Ася и поцеловала его. В губы — долго, сладко, не отрываясь.
Они ели пирог — вкусный, чуть суховатый, но самый лучший в его жизни, — пили чай с мятой, говорили о пустяках. А потом стемнело. За окном зажглись звёзды, и Макар понял, что не хочет уходить. Не может.
— Ася, — сказал он. — Можно, я останусь? Не надолго. Посижу ещё.
Она посмотрела на него долгим, тёмным взглядом. Потом кивнула.
— Оставайся, — сказала тихо. — На сколько захочешь.
Они сидели на лавке, прижавшись друг к другу. Говорили шёпотом, боясь спугнуть эту тишину, это счастье. А потом случилось то, чего Макар не планировал, к чему не готовился, о чём даже не смел мечтать.
Она сама потянулась к нему. Сама начала целовать — сначала в губы, потом в щёки, в глаза, в шею. И он отвечал — неумело, робко, боясь сделать больно, боясь спугнуть. Но она шептала: «Не бойся», — и вела его руку, показывала, учила.
Ночь была тёплая, лунная. В открытое окно залетал ветер, колыхал занавески, приносил запах увядающих трав и далёких костров. Ася лежала рядом, гладила его лицо, целовала шрамы, синяки, жёсткую щетину.
— Я люблю тебя, — шептала она, и в её голосе слышались и слёзы, и смех, и что-то ещё — большое, светлое, незнакомое.
Макар целовал её синие глаза — влажные, блестящие в лунном свете, — и не мог поверить, что это происходит с ним. С ним — грязным пастухом, сыном пьяницы, нищим, неграмотным. Её — красивую, чистую, городскую. И она здесь. С ним. И шепчет: «Люблю».
— Ася, — ответил он, и голос его дрожал. — Я тоже. Я... я никогда никого не любил
. Только тебя.
Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо, и они лежали так, слушая, как стучат их сердца — в унисон, как одно.
— Я увезу тебя с собой, — сказала она потом, когда дыхание выровнялось, а ночь стала совсем глубокой. — В город. Ты мне очень дорог. Ты нужен мне.
Я не хочу тебя терять.
Макар молчал. Он верил ей. Но знал — не сейчас. Не может он сейчас уехать. Коровы, мать, хозяйство, Буря... Он не мог всё бросить. Не сегодня.
— Скоро, — ответил он. — Обещаю. Скоро.
Она не спорила. Только вздохнула и поцеловала его в уголок губ.
— Жду, — сказала она. — Буду ждать.
Утром Макар проснулся от холода. Аси рядом не было. Он сел, огляделся — на столе записка, прижатая кружкой. Ровный, аккуратный почерк:
«Макар, я уехала. Рано утром, пока ты спал. Не хотела будить. Спасибо тебе за эту ночь. Я никогда её не забуду. И ты не забывай. Я буду ждать. Приезжай, когда сможешь. Я люблю тебя. Ася».
Он перечитал три раза, потом спрятал записку за пазуху, на сердце. Оделся, вышел на крыльцо. Буря стояла у забора, терпеливая, заиндевевшая от утренней росы.
— Домой, девка, — сказал он хрипло и вскочил в седло.
Дни потянулись серые, однообразные. Он пас коров, доил Марту, рубил дрова, терпел пьяного отца, успокаивал мать. Думал об Асе. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Но не ехал — не мог. Боялся, что не сможет вернуться. Боялся, что, увидев её, не уедет обратно. А бросить всё не было сил.
Прошло два месяца.
Снег выпал ранний, не по сезону. Деревня утонула в белой тишине, и Макар почти не выходил со двора — возился по хозяйству, чинил сбрую, колол дрова на зиму.
И однажды, под вечер, в калитку постучали.
Он открыл — и увидел Генку. Друг стоял на пороге, красный то ли от мороза, то ли от злости. Глаза его горели, кулаки сжаты.
— Здорово, — сказал Генка, не здороваясь.
— Здорово, — ответил Макар. — Заходи.
— Не зайду. На улице поговорим.
Они вышли за ворота. Генка закурил, шумно выдохнул дым.
— Я к тебе по делу, — сказал он, не глядя на Макара. — Насчёт Аси.
Макар напрягся. Сердце ёкнуло.
— Что Ася?
— А то, — Генка повернулся к нему, и в глазах его была такая злоба, какой Макар никогда не видел. — Она моя девушка была. Понимаешь? Моя! А ты зачем полез к ней?
— Она сама... — начал Макар.
— Молчи! — перебил Генка. — Не оправдывайся. Я знаю, что вы спали вместе. Знаю, что она к тебе бегала, пока я в городе был. Ты зачем чужое взял, Макар? Зачем? Друга предал?
— Ты сам ушёл, — тихо сказал Макар. — Сам её бросил. Сказал — не твоё это, деревенское. А она... она осталась. И выбрала меня.
— Выбрала, — горько усмехнулся Генка. — Ну и как тебе теперь? Счастлив?
Он докурил, раздавил сигарету ногой, посмотрел на Макара в упор.
— Брюхатую сделал и успокоился теперь?
Словно обухом по голове ударили. Макар пошатнулся, прислонился к забору. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги.
— Что? — переспросил он осипшим голосом. — Что ты сказал?
— Не знал, что ли? — Генка скривился. — Она беременна. От тебя. Мне сама сказала, когда я пришёл её вернуть. Сказала — не нужен ты мне, уходи, я Макара жду. И живот уже... небольшой, но видно. Так что поздравляю, папаша.
Макар стоял, не чувствуя ног. В голове стучало одно слово: «Беременна. Беременна. Беременна». Ася носит его ребёнка. Его. Макара. Нищего пастуха.
— Ты почему молчишь? — Генка шагнул ближе. — Хоть что-нибудь скажи!
— Я не знал, — выдавил Макар. — Она мне не сказала. Ни слова.
— А ты не догадался? Два месяца прошло! Она тебя ждёт, дурака! Пишет, звонит (телефона то нет у Макара в доме), а ты в своей деревне сидишь, коров пасёшь!
Генка сплюнул, развернулся, пошёл к калитке, но на пороге остановился.
— Знаешь что, Макар? — сказал он, не оборачиваясь. — Ты её не заслужил. Такую девушку — не заслужил. Если ты сейчас не поедешь к ней, я сам заберу. И ребёнка её буду растить. Потому что она... она лучше нас всех. И ты это знаешь.
Он ушёл. Калитка хлопнула.
Макар остался один. В темноте, в холоде, с этой страшной новостью. Он сполз по забору на снег, уткнулся лицом в колени и завыл — тихо, по-звериному, от боли, от счастья, от отчаяния. Она носит его ребёнка. Его кровь. Его будущее.
— Ася, — прошептал он в темноту. — Ася, прости меня. Дурака. Я приеду. Я обязательно приеду.
Он поднялся, отряхнул снег, посмотрел на звёзды. Те самые, холодные, далёкие. Но теперь в них горел огонь. Его огонь. Его надежда.
— Буря, — сказал он, заходя во двор. — Собирайся, девка. Завтра едем в город.
Лошадь всхрапнула, будто соглашалась. А в доме зажглась свеча — это Христина проснулась и молилась перед иконой. За сына. За его счастье. За маленькую жизнь, которая уже росла где-то там, в городе, в Асином животе.
И, может быть, впервые за много лет, её молитва была услышана.
***
Макар не спал всю ночь.
Лежал на лавке, смотрел в потолок, слушал, как храпит за стеной отец, как мать всхлипывает во сне. В голове стучало одно: «Она беременна. У меня будет ребёнок». Страшно было до дрожи в коленях. И в то же время — тепло разливалось по груди, согревало изнутри, заставляло сердце биться быстрее.
Он не знал, что делать. Ехать? Остаться? Как он, неграмотный, без копейки денег, сможет растить ребёнка? И как он оставит мать, хозяйство, Бурю, Марту? Мысли путались, перебивали одна другую, и Макар метался, не находя ответа.
Под утро он всё-таки задремал.
И во сне увидел Асю — она шла по полю, в белом платье, с распущенными волосами, и улыбалась.
А за руку её держала маленькая девочка — светловолосая, синеглазая, похожая на неё и на него одновременно.
Макар проснулся с улыбкой на лице и твёрдым решением: он поедет. Сегодня же.
Соберётся и поедет.
Но ехать не пришлось.
Он как раз вышел во двор, задал сено Буре, проведал Марту, когда услышал шум мотора. По деревенской улице, разбрызгивая осеннюю слякоть, ползла старенькая грузовая машина. Она остановилась у его калитки.
Из кабины выпрыгнула Ася.
Макар замер, не веря своим глазам. Она была в тёплом пальто, в вязаной шапке, но из-под шапки выбивались знакомые светлые пряди. Лицо её раскраснелось от мороза, глаза сияли. Она подбежала к нему, бросилась на шею, обхватила руками, прижалась всем телом.
— Макар! — прошептала она в его плечо. — Макар, я приехала. За тобой.
Он обнял её, боясь сжать слишком сильно, боясь поверить, что это правда.
— Ася... ты... как ты?
— Хорошо, — она отстранилась, посмотрела на него сияющими глазами. — А ты? Ты почему не приехал?
Я ждала, ждала... думала, ты забыл, передумал...
— Не забыл, — ответил он глухо. — Не мог. Боялся.
— Чего боялся?
— Всего, — он взял её за руки, опустил взгляд. — Что не справлюсь. Что ты меня разлюбишь. Что я тебя недостоин.
Ася нахмурилась, хотела что-то сказать, но в этот момент из дома вышла тётка Степанида. Она, видимо, слышала шум машины и вышла поглядеть. Увидела Асю — и всплеснула руками.
— Господи! Асенька, приехала! А мы тут с Макаркой... Заходите, заходите в дом! Морозно на улице, замёрзнете! А я самовар поставлю, пирогов у меня вчерашних осталось...
Она захлопотала, забегала, увлекая их за собой. Макар и Ася переглянулись, улыбнулись и пошли следом.
В избе у Степаниды было тепло и уютно. Пахло травами, хлебом, старой мебелью. Ася села на лавку, сняла пальто, и Макар заметил — наконец заметил, то, чего раньше не видел. Её живот. Совсем небольшой, но уже округлившийся, заметный под тонким свитером. Сердце его дрогнуло, забилось где-то в горле.
Степанида тоже заметила. Посмотрела, помолчала, потом перевела взгляд на Макара — и улыбнулась. Широко, радостно, со слезами на глазах.
— Ну, — сказала она тихо. — Молодцы. Хоть кто-то из вас, Макарка, будет жить по-людски. Дай Бог здоровья вам обоим. И ребёночку.
Она засуетилась у стола — поставила чашки, нарезала пирог, налила чаю. А потом села напротив, взяла Асю за руку.
— Ты береги его, дочка, — сказала она серьёзно, глядя ей прямо в глаза. — Он мне как сын. Я его с семи лет знаю, маленького, испуганного, ко мне из дома убегал. Хороший он человек. Добрый. Ранимый только очень. Не сломай его.
— Не сломаю, — Ася сжала её руку. — Я за ним приехала, тётя Степанида. Насовсем. Он теперь от нас не сбежит.
Она погладила свой живот — нежно, любовно, — и улыбнулась Макару.
— Наш папка, — сказала она. — Мы за тобой приехали. Будем жить вместе, с моими родителями. Они не против, я с ними говорила. Они хорошие, они примут. А в городе мы распишемся. В загсе. Как положено.
Макар сидел, слушал и не верил. Она всё решила за него — за двоих. Приехала, забрала, увезёт. И он вдруг понял, что устал решать сам. Устал тащить этот воз, который взвалили на него родители. Что хочет один раз — всего один раз — чтобы кто-то позаботился о нём. И этот кто-то — Ася.
— А как же родители? — спросил он тихо. — Как же хозяйство?
— С родителями я поговорю, — вмешалась Степанида. — А хозяйство... корову я твою, Марту, к себе возьму. Место есть. Буре сена купим. А ты, Макарка, не боись. Председатель твой уже в курсе, я с ним переговорила. Отпускает он тебя. Сказал — вали, парень, пока не поздно. Учись, живи, человека из себя делай.
Макар посмотрел на Степаниду, потом на Асю. Глаза защипало, и он опустил голову, чтобы не видеть, как она улыбается.
— Ну что, Макар? — спросила Ася. — Едем?
Он кивнул. Не сказал ни слова — только кивнул, сглотнул ком в горле и поднялся.
— Сейчас, — сказал он. — Соберусь только.
****
Прощание с родителями
Дома было тихо. Слишком тихо для утра, когда отец обычно уже орал или возился у печи. Никанор сидел на лавке в горнице, опустив голову, свесив косолапые ноги. Бритый череп его блестел в тусклом свете из окна, руки — крупные, узловатые, с чёрными ногтями — лежали на коленях, и пальцы мелко дрожали. Трезвый. Впервые за долгое время — совсем трезвый.
Макар остановился на пороге. Посмотрел на отца — и впервые не увидел в нём зверя. Увидел старого, больного, сломленного мужика, которого жизнь тоже не баловала. Никанор поднял голову, мутные глаза его встретились с сыновними.
— Уходишь? — спросил он глухо, без злобы.
— Ухожу, — ответил Макар.
Отец помолчал. Потом полез за пазуху, достал мятый, грязный кисет, долго трясущимися пальцами сворачивал цигарку, прикурил от спички. Затянулся — и закашлялся, натужно, с хрипом.
— Ну иди, — сказал он, не глядя. — Иди. Там... там тебе лучше будет. А здесь... здесь одна гниль.
Он снова замолчал. И вдобавок, не поднимая головы, добавил тихо, почти шёпотом:
— Ты это... не поминай лихом. Я... я знаю, что я скотина. Но по-другому не умею. Не научили. Отец мой тоже бил. И мать бил. И я... я как он. А ты... ты не будь как я. Слышишь?
Не будь.
Макар стоял, сжимая в руке рюкзак. Хотел сказать что-то злое, колкое, припомнить все побои, все унижения, все ночи, проведённые в страхе. Но вместо этого сказал:
— Не буду.
И вышел.
В сенях на табуретке сидела Христина. Она тоже была трезвая — удивительное дело, оба родителя трезвые в один день. Лицо её — избитое, опухшее, с вечными синяками — было мокрым от слёз. Она смотрела на сына, и губы её дрожали.
— Макарка, — прошептала она. — Сынок... прости меня. Прости, ради Христа. Я... я плохая мать. Я тебя не берегла. Я тебя не любила, как надо. Всё пила, всё пила... а ты... ты один... один на всех...
Она заплакала навзрыд, закрыв лицо руками. Макар присел рядом, обнял её за плечи — худые, острые, дрожащие.
— Всё, мам, — сказал он тихо. — Хватит. Не плачь.
— Как же я без тебя, сынок? — всхлипывала она. — Кто кормить будет? Кто защитит, если он... если он опять?
— Тётя Степанида поможет, — ответил Макар. — Я с ней договорился. И вы... вы с отцом... может, одумаетесь теперь. Может, завяжете. А я приеду. Навещу. Не пропаду.
Она подняла на него заплаканные глаза — мутные, красные, но в них впервые за много лет горел живой огонь. Не виноватый, не пьяный, а настоящий, материнский.
— Ты пиши, — сказала она. — Хоть изредка. А я... я буду ждать. И молиться за тебя. Научусь, научусь молиться, как свекровь твоя, царствие ей небесное. Буду. Обещаю.
Макар поцеловал её в лоб, встал, взял рюкзак. У порога обернулся.
— Мам, — сказал он. — Вы там... берегите себя. И его береги. Он хоть и зверь, а отец мне.
Христина кивнула, вытерла слёзы подолом фартука. Проводила его до калитки, но дальше не пошла — остановилась, прислонившись к плетню, и смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом долго стояла, глядя на пустую дорогу, и крестилась. И шептала что-то — то ли молитву, то ли просто слова, которые никто, кроме Бога, не слышал.
А Никанор так и сидел в горнице, курил одну цигарку за другой и смотрел в пол. И в голове его, пьяной, больной, впервые за много лет, шевельнулась мысль: «А может, хватит? Может, и правда... завязать? Пока не поздно?»
Он не знал ответа. Но в тот вечер, в первый раз за много лет, он не пошёл к Матрёне за самогоном. Лёг спать трезвым. И Христина легла рядом — впервые за долгое время не боясь, что он ударит. Они лежали, смотрели в потолок, молчали. И каждый думал о своём. О сыне, который вырвался из этого ада. О том, что, может быть, и для них ещё не всё потеряно.
*****
У родителей Аси Макара приняли как родного. Николай Петрович, бывший инженер, коренастый, с весёлыми морщинками вокруг глаз, пожал руку, хлопнул по плечу, сказал: «Ну, здравствуй, зять. Давно ждали». Светлана Ивановна, женщина с тёплыми ладонями и вечно встревоженным взглядом, сразу накормила горячим борщом, уложила спать на чистую постель, не задавая лишних вопросов.
Первое время Макар спал по десять часов, отсыпаясь за все годы недосыпа и вечной тревоги. Потом пришёл в себя, осмотрелся — и решил: так жить нельзя. Надо учиться. Надо работать. Не сидеть же на шее у добрых людей.
— Я пойду учиться, — сказал он однажды за ужином. — Вечерами. А днём — работать. Вы не против?
Николай Петрович отложил ложку, посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.
— Не против, — сказал он. — Учиться — это правильно. А работать — тем более. Но сначала надо аттестат получить. Экстерном. Я помогу, договорюсь.
Макар учился как одержимый. По ночам корпел над учебниками, днём работал — сначала грузчиком на складе, потом подсобником в автосервисе, потом, когда поднаторел, устроился слесарем. Вечерами бежал на вечерние курсы, а оттуда — домой, к Асе.
Она ждала его. Всегда. С ужином, с улыбкой, с её большим, растущим животом, который она гордо носила, поглаживая, разговаривая с ним, напевая колыбельные.
— Ну как там наш папка? — спрашивала она, когда Макар, усталый, в масляных пятнах, переступал порог. — Устал? Иди мой руки и садись есть.
— Не устал, — отвечал он, хотя валился с ног. — Как вы тут?
— Хорошо, — она подходила, обнимала, целовала. — Ждём тебя. Очень.
Через месяц они расписались. Макар надел ту самую белую рубаху, что подарила Степанида, — она была ему уже маловата, но он не захотел другой. Ася — в простом светлом платье, с живыми цветами в волосах. Свидетелем был Генка — да, тот самый Генка, который приходил ругаться. Он пришёл, пожал Макару руку, сказал: «Ты прости меня, дурака. Я всё понял. Она тебя любит. А я... я просто завидовал».
Макар обнял его, и они помирились — по-настоящему, навсегда.
Расписывались в маленьком загсе, скромно, без гостей — только родители Аси да тётка Степанида, которую специально привезли из деревни. Она сидела в углу, вытирала слёзы и всё причитала: «Господи, дождалась. Хоть перед смертью поглядела».
А когда Макар и Ася вышли с кольцами на пальцах, она перекрестила их широким крестом и прошептала: «Дай Бог вам счастья, детки. Дай Бог».
И они пошли по жизни — вместе. Трудно, бедно, но счастливо. Ася работала в библиотеке — недалеко от дома, с неполным днём. Макар — в автосервисе, потом подучился, стал мастером. Вечерами бежал на курсы, получал образование. Ночами читал книги, которые она ему подсовывала — умные, хорошие, открывающие мир, которого он не знал.
— Ты умный, Макар, — говорила она. — Просто никто тебе этого не говорил.
И он верил ей. Потому что любил. Потому что она была его светом, его надеждой, его будущим.
****
Дочка родилась в марте, под капель и первые робкие лучи весеннего солнца. Макар ждал в коридоре, белый как мел, трясущимися руками сжимая шапку. Когда медсестра вышла и сказала: «Поздравляю, папаша, у вас дочка, три двести, всё хорошо», — он сел на пол, потому что ноги не держали.
Олюшка — крошечная, красная, сморщенная, с синими-синими глазами и пушистыми светлыми волосами. Макар взял её на руки впервые — и заплакал. Взрослый мужик, с мозолистыми руками, с кровавым прошлым — плакал, как ребёнок, потому что в груди вдруг стало тесно от любви, огромной, невыносимой, заполнившей всё.
— Здравствуй, дочка, — прошептал он. — Я — твой папа. Я буду тебя любить. Всегда. Обещаю.
Ася лежала в палате, усталая, счастливая, с влажными глазами.
— Ну как, папка? — спросила она, когда он вошёл. — Нравится?
— Нравится, — ответил он, целуя её в лоб. — Очень. Ты как?
— Лучше всех, — она улыбнулась. — Теперь всё будет хорошо.
И он знал — будет. Потому что теперь у него была семья. Настоящая, своя. Не та, что била и унижала, а та, что ждала, любила, верила. Он вырвался. Он смог. И теперь его дочка не узнает, что такое пьяные крики, грязь и страх. Она будет расти в любви.
****
Через месяц после рождения Олюшки Макар получил письмо. Конверт мятый, грязный, с деревенской печатью. Он разорвал его дрожащими руками и прочитал:
«Макарка, сынок! Пишет тебе мать. Прости, что долго не писала — руки не доходили, да и писать я не мастерица. У нас всё по-старому. Отец твой завязал. Представляешь? Третий месяц ни капли в рот. Работает на пилораме, приходит трезвый, мы с ним даже разговаривать стали. Спасибо тебе, сынок. Твой уход его пронял.
Меня тоже. Я теперь при храме в соседнем селе помогаю, настоятель разрешил. Степанида передает нашей низкий поклон, она нас не бросает.
А вы как? Я знаю, у тебя дочка родилась. Олюшка. Степанида сказала. Я так рада, сынок, так рада! Я за неё каждую ночь молюсь. Пришлите фотографию, если сможете. Я свечку поставлю. И за Асю вашу. И за тебя.
Прости нас, сынок. Прости, если сможешь. Мы не заслужили прощения, но ты прости. Мы тебя любим. Всю жизнь любили, просто не умели по-другому.
Мать твоя Христина».
Макар перечитал письмо три раза. Потом спрятал на грудь, туда же, где лежала старая Асина записка. Вышел на кухню, где Ася кормила Олюшку, сел рядом, обнял их обеих — своих девочек, своё счастье.
— От мамы письмо, — сказал он. — Отец завязал. Не пьёт.
— Серьёзно? — Ася подняла брови.
— Серьёзно, — Макар улыбнулся. — Может, наконец одумались.
Он помолчал, потом добавил:
— Надо съездить. Показать Олюшку. Им это... важно.
Ася кивнула, прижалась щекой к его плечу.
— Конечно, съездим, — сказала она. — Они бабушка и дедушка. Пусть видят.
Макар поцеловал её в макушку, потом наклонился к дочке, поцеловал её крошечную ладошку.
— Ну что, Олюшка? — прошептал он. — Поедем в деревню? Бабушку с дедушкой смотреть?
Олюшка открыла синие глаза — такие же, как у матери, — и улыбнулась беззубым ртом. И Макар понял — всё будет хорошо. Потому что у него есть они. Потому что прошлое осталось в прошлом. Потому что любовь — она всё прощает. Даже то, что, казалось бы, простить невозможно.
А вечером, когда Олюшка уснула, а Ася задремала у него на плече, Макар смотрел в окно на городские огни и думал о деревне. О том доме, где он вырос. О матери, которая научилась молиться. Об отце, который бросил пить. О Степаниде, которая стала ему второй матерью. О бабушке Марфе, которая, наверное, там, на небесах, смотрит на него и радуется.
«Ну что, бабушка, — мысленно сказал он. — Не пропал я. Выжил. Семью создал. Человеком стал. Спасибо тебе. За молитвы твои. За руки твои. За любовь».
За окном зажигались звёзды — холодные, далёкие, но почему-то уже не равнодушные. И в одной из них, самой яркой, ему почудился огонёк лампады. Той самой, что горела в красном углу бабушкиной избы.
— Всё, бабушка, — прошептал Макар. — Всё у меня хорошо.
И это была правда.
. Конец