Утро после той ночи, когда Варвара вытаскивала из Игоря чужую, липкую тень, пришедшую с найденным на дороге кошельком, выдалось таким тяжёлым, будто всю ночь она не спала, а таскала мешки с песком по крутой лестнице. Тело ломило, каждый сустав ныл, голова гудела, как после долгой дороги в переполненном автобусе, а во рту было горько. В груди ещё дрожала отголоском недавняя битва, то ли усталость, то ли отзвук чужой злобы, что пыталась пробраться внутрь.
— Выглядишь как помойная кошка, — сообщил Яшка, сидя на её подушке и бесцеремонно топчась по волосам. — Вся серая, глаза красные, нос блестит. Пойдёшь к Марфе? Или так и будешь валяться, собирать в себя энергию дня три, пока новые клиенты в дверь не ломанутся?
Варвара невольно улыбнулась, несмотря на усталость. Яшка всегда умел сказать правду без прикрас, и в этом была своя прелесть.
— Пойду, — она села на кровати, потёрла лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами скользит сухая кожа. — Травы нужны. Полынь кончилась, зверобой на донышке, там горсть осталась, пустырника нет вообще, а без него, если придёт кто‑то с нервами или бессонницей, даже начинать не стоит.
— Она старая ведьма, — напомнил кот, переступая с лапы на лапу, чтобы устроиться поудобнее, и его когти чуть царапнули наволочку. — Злая. Но травы у неё лучшие в округе, потому что она их не просто сушит, а заговаривает, каждую травинку отдельно, в полнолуние, с поклоном на четыре стороны. Ты с ней по‑хорошему. И не лезь в душу, она не любит, когда в её прошлое нос суют.
В голосе Яшки звучал опыт многих лет соседства с необычными людьми. Варвара знала: кот редко ошибается в оценках.
— Я и не полезу, — Варвара спустила ноги с кровати, нашарила тапки. — Мне травы нужны, а не исповедь.
Она встала, потянулась, стараясь разогнать кровь по затекшим мышцам. В окне уже светило солнце, но его лучи казались какими‑то приглушёнными, будто мир ещё не до конца оправился после вчерашней ночи.
Варвара умылась холодной водой из ведра, которое с вечера стояло в сенях. Вода обожгла лицо, заставив вздрогнуть, но голова сразу прояснилась, а усталость отступила на шаг, уступив место лёгкой бодрости. Она глубоко вдохнула, прислушиваясь к себе, в висках стучали молоточки начинающейся мигрени.
Девушка натянула новые джинсы, которые купила в городе и берегла для выходов в люди, и тёмно‑зелёный свитер, мягкий, как мох, который грел и успокаивал. Всё‑таки приятно было носить обновки, они пахли магазином, новой тканью, и от этого запаха на душе становилось чуть теплее, будто сама одежда напоминала: жизнь продолжается, и в ней есть место не только борьбе, но и простым радостям.
Сунула в карман прохладную пуговицу, взяла деньги (несколько купюр из тех, что оставил Игорь, потому что свои, накопленные, трогать не хотелось) и вышла на улицу, прихватив с собой пустое лукошко для трав.
Воздух был свежим, с лёгким запахом влажной земли и цветущих кустов. Варвара вдохнула полной грудью, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело. Где‑то вдалеке куковала кукушка, а над головой кружили ласточки, будто напоминая: мир большой, и в нём хватает места и мистике, и жути, и смеху, и простым человеческим радостям.
Яшка бежал рядом, время от времени поглядывая на неё с видом строгого наставника.
— Смотри, не зли Марфу, — буркнул он. — А то она тебе вместо полыни какую‑нибудь гадость подсунет. Скажет, что это «особая смесь для смирения гордыни».
— Постараюсь, — усмехнулась Варвара. — Хотя, знаешь, я бы не отказалась от чего‑то такого, что помогает не выглядеть как помойная кошка с утра.
Кот фыркнул:
— Это тебе не в аптеке. Тут рецепты посложнее.
И они пошли дальше, к дому Марфы Игнатьевны, где среди пучков сушёных трав и старинных книг таились ответы на многие вопросы — и, возможно, новые загадки.
*****
Марфа Игнатьевна жила на краю посёлка, в самом конце улицы Заречной, где за домами начинался сосновый бор. Её маленькая, покосившаяся изба с зелёными ставнями, которые давно не красили, и крышей, поросшей мхом, стояла особняком, будто стеснялась соседей. Забор вокруг дома был кривым, покосившимся, держался на честном слове и толстой проволоке. Калитка скрипела, как старая, больная птица, и внутри двора не было слышно ни куриного кудахтанья, ни собачьего лая, только тишина, какая бывает в местах, где живёт человек, который не нуждается в живых существах рядом.
Варвара постучала, сначала тихо, потом громче, потому что за дверью никто не отзывался. Сердце её слегка забилось быстрее после вчерашнего обряда она чувствовала себя особенно уязвимой.
— Кого там принесло? — раздался наконец скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос изнутри. В нём слышалась и старость, и сила, и нежелание тратить время на пустяки.
— Это Варвара Лесникова, — ответила Варвара, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уважительно. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом. — Соседка. По делу.
Дверь отворилась с таким скрипом, будто её не открывали не то что дней, а лет десять, и петли давно просили если не смазки, то хотя бы пощады.
На пороге стояла Марфа Игнатьевна: маленькая, сухая старуха, которую возраст сжал, высушил, но не сломал. На ней было старое, выцветшее пальто, подпоясанное верёвкой, и тёмный платок, завязанный узлом под подбородком так туго, что казалось, будто она боится, что голова отвалится. Лицо её, всё в глубоких морщинах, напоминало печёное яблоко, но глаза… тёмные, колючие, смотрели из‑под насупленных бровей с такой внимательностью, будто она сразу видела всё, что Варвара хотела бы спрятать. От этого взгляда по спине пробежал холодок, но Варвара заставила себя выдержать его, не отводя глаз.
— Лесникова? — переспросила Марфа, не посторонясь и не приглашая войти. — Егоркина дочка?
— Да, — Варвара выдержала ещё один взгляд, хотя это было трудно старуха будто сканировала душу, выискивая слабые места.
— А чего припёрлась? — Марфа оглядела её с ног до головы и задержалась взглядом на кармане, где лежала пуговица. Глаза её сузились, но спросить она ничего не спросила, только усмехнулась краем тонких, поджатых губ. — Небось травы нужны? Сама собрать не можешь? Аль сезон не тот?
— Могу, — спокойно ответила Варвара, не принимая ни вызов, ни насмешку. Она уже знала: Марфа любит проверять, кто перед ней, слабый или стойкий. — Но сезон ещё не начался, а мне сейчас надо. Полынь, зверобой, пустырник. И чертополох, если есть.
— Чертополох есть, — старуха фыркнула, но посторонилась, пропуская Варвару в дом. — Заходи. Только обувь вытри. И кота своего не зови, я кошек не люблю, они наглые. — Марфа скрылась в полумраке прихожей, и Варвара шагнула за ней.
*****
Внутри изба пахла травами, старостью и ещё чем‑то кислым, то ли квашеной капустой, то ли чем‑то, что долго лежало в тёмном, сыром месте. Запах этот обволакивал, проникал в лёгкие, заставлял дышать осторожнее. На полках вдоль стен, от пола до потолка, теснились банки, пучки, мешочки, коробочки, всё подписано корявым почерком: «от головы», «от живота», «от сглазу», «от тоски». На столе стояла каменная ступка, и в ней толкли что‑то тёмное, остро пахнущее полынью и железом. От ступки исходило едва заметное мерцание, не видимое глазу, а скорее ощущаемое кожей, как слабый электрический разряд.
— Садись, — Марфа кивнула на низкую табуретку у стола. — Что надо, говори ещё раз, я запомню.
Варвара перечислила снова, и старуха, кряхтя, прошлась вдоль полок, вытаскивая пучки, нюхая их, проверяя на ощупь, отбраковывая те, что «не долежали» или «пересохли». Варвара невольно залюбовалась точностью движений, глубокой связью с травами.
— А чертополох зачем? — спросила она, поворачиваясь с целым веником колючих головок в руке. — Для защиты, небось?
— Для защиты, — согласилась Варвара.
— Твоя защита — в тебе, а не в травах, — старуха беззлобно усмехнулась. — Но бери, коли надо. — Она ссыпала травы в бумажный куль, который достала из‑под стола, завязала его бечёвкой и протянула Варваре. — Я слышала про тебя. Ребёнка отходила того. Порчу сняла бабе, у которой мужики уходили. Мужика с прилипалой вычистила, того, что кошелёк нашёл. Неплохо для начинающей.
Варвара промолчала, не зная, что ответить, хвалить себя было не в её правилах, а спорить со старухой, которая явно знала больше, чем говорила, не хотелось. В груди шевельнулось странное чувство: смесь гордости и тревоги. И как до её дома на окраине так быстро дошёл слух про Игоря?
— Откуда знаете? — спросила она наконец, принимая куль.
— В Сосновке стены уши имеют, — Марфа впилась в неё проницательным взглядом. — Ты только не зазнавайся. Сила — она не игрушка. Цену платить надо. И не деньгами, нет, деньгами как раз самое лёгкое отдать.
— Знаю, — тихо сказала Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане слабо, едва заметно потеплела — то ли соглашаясь, то ли напоминая. — Отец учил.
— Отец — умный был. Жаль, рано ушёл, — старуха вздохнула, и в этом вздохе, впервые за весь разговор, почувствовалось что‑то человеческое, не колючее. — Он меня когда‑то от смерти спас — травами, заговором, ночью, в дождь. Я тогда молодой была, глупой. А он не отказал. Не просто так ты в Сосновку попала, теперь я тебе отдаю долг — травами. — Она сунула в руку Варвары ещё один пучок — сухой, серо‑зелёный, пахнущий горько и свежо. — Это вербена. На всякий случай. От очень тёмного.
— Сколько с меня? — спросила Варвара, доставая деньги.
— Пятьсот, — Марфа назвала цену, не торгуясь, и Варвара отсчитала купюры, не споря, такие травы и за тысячу были не дороги.
Когда она уже была на крыльце, собираясь уходить, старуха окликнула её:
— Лесникова!
— Да? — Варвара обернулась.
— С мешочками будь осторожна. Что подкидывают, не бери голыми руками. И не храни в доме. Даже один час не храни. Сразу выноси на перекрёсток или в печи сжигай, но с молитвой.
— Почему вы мне это говорите? — спросила Варвара, хотя внутри уже всё похолодело, она поняла, что старуха знает то, что ей, Варваре, только предстоит узнать.
Марфа усмехнулась, сверкнув золотым зубом, который на её сухом, сморщенном лице выглядел почти зловеще.
— Потому что скоро принесут. Чую. Воздух пахнет кладбищенской землёй и чужим ногтем. Готовься.
И, не дожидаясь ответа, закрыла дверь.
Варвара постояла секунду, глядя на зелёные ставни и покосившуюся крышу, потом развернулась и пошла домой, чувствуя, как куль с травами тяжелеет с каждым шагом.
*****
Она вернулась домой, погружённая в раздумья, разложила травы по банкам, подписала их корявым почерком. Банки поставила на полку, где они должны были «дозреть» хотя бы день, пусть впитают дом, его стены, его тишину.
Заварила себе пустырника из того, что дала Марфа. Отвар оказался крепче, горче, чем тот, что она готовила сама, но действовал сразу: тепло разливалось по телу, успокаивало нервы, унимало дрожь в пальцах, которую Варвара старалась не замечать. Она села за стол, обхватив кружку ладонями, и глубоко вдохнула травяной аромат, терпкий, с лёгкой горечью, но в нём чувствовалась сила.
Яшка крутился рядом, проверял, не прихватила ли Варвара чего‑нибудь для него, но травы его интересовали мало. Он принюхался к полыни, чихнул, фыркнул и демонстративно отвернулся.
— Злая, говоришь? — спросил он, когда Варвара рассказала о визите к Марфе, и уселся напротив, внимательно глядя на неё своими жёлтыми глазами.
— Злая, — кивнула Варвара, отхлёбывая горький отвар. — Но травы хорошие. И предупредила.
— О чём? — кот навострил уши так, что они стали похожи на два локатора, готовых уловить малейший звук.
— О мешочках. Кладбищенских. Сказала, что скоро принесут. И не брать голыми руками.
— Это она правильно сказала, — Яшка фыркнул и запрыгнул на котёл, своё любимое место. — Я и сам тебе говорил: подклад — это не шутка. Тот, кто его подкидывает, вкладывает в него свою злобу. Если схватишь голыми руками, отмыться потом трудно, даже святой водой.
— Я и не беру, — Варвара покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения на борьбу с невидимым, но ощутимым злом. — Я ж не д.у.р.а.
— Ну да, — кот прикрыл глаза, но не уснул, только притворялся, продолжая следить за ней одним прищуренным глазом. — А всё равно предчувствие у меня нехорошее. Пуговица твоя как?
Варвара сунула руку в карман, пуговица была чуть теплее, чем утром, будто она тоже ждала, прислушивалась к чему‑то, что Варвара пока не могла уловить.
— Теплеет, — сказала Варвара. — Понемногу.
— Ну и жди, — кот зевнул, показав розовый язык и острые клыки. — Скоро узнаем, кто и зачем.
*****
Она пришла после обеда, когда тени от яблонь вытянулись до середины двора. Молодая, лет девятнадцати на вид, хрупкая, бледная, с тонкими, почти прозрачными запястьями и тёмными кругами под глазами, которые говорили о нескольких бессонных ночах. Вы горевшие на солнце светлые волосы были собраны в небрежный хвост на затылке, и несколько прядей выбились, падая на лицо, но она не поправляла их, будто уже не было сил. Одежда была потрёпанная: джинсы с модными дырками на коленях (Варвара не понимала этой моды, но не осуждала), толстовка с надписью на английском, которую девушка, скорее всего, не переводила, а просто носила, потому что красиво, и кроссовки, зашнурованные кое‑как. В её облике читалась усталость не только тела, но и души, будто она долго бежала от чего‑то и наконец остановилась, чтобы понять: бежать больше некуда.
Она стояла у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась постучать, только смотрела на дом, на крышу, на занавески, которые Варвара давно собиралась поменять, и нервно теребила лямку рюкзака, висевшего за плечами. В её движениях было столько неуверенности, что Варвара невольно почувствовала укол жалости.
— Вы Варвара? — спросила девушка, когда Варвара вышла на крыльцо, почуяв чужое присутствие (пуговица в кармане стала чуть теплее, и она поняла: по делу). В голосе девушки звучала надежда, смешанная с отчаянием.
— Да, — Варвара приглашающе кивнула, открывая калитку. — А вы?
— Лера. Лера Нестерова, — девушка сделала шаг вперёд, потом ещё один, и оказалась во дворе. — Мне тётя Света из магазина сказала… вы помогаете. Она сказала, что вы…знахарка. Что можете то, чего другие не могут.
Варвара вздохнула про себя, ну, Света, ну, трепло, всему посёлку уже раззвонила, теперь каждый второй будет считать её волшебной таблеткой от всех бед. Но вслух сказала спокойно:
— Заходи, — пропуская девушку в дом. — Что случилось?
Лера вошла, огляделась с тревогой и села на краешек стула, как птица, готовая вспорхнуть при малейшей опасности. Яшка вышел из‑за стола, уставился на неё жёлтыми, немигающими глазами, и девушка вздрогнула.
— Не обращайте внимания, — сказала Варвара, ставя перед ней кружку с чаем (просто чай, без трав, чтобы не пугать). — Он добрый, хоть и выглядит как бандит.
— Кот? — Лера нервно усмехнулась, принимая кружку, но пить не стала. — У меня тоже был. Рыжий, толстый, спал на моей подушке. Потом пропал. Ушёл, наверное, к кому‑то, где кормят лучше.
— Не пропал, — тихо сказал Яшка, но так, чтобы девушка не услышала. — Просто ушёл. Кошки не пропадают, они выбирают.
— Рассказывайте, — повторила Варвара, садясь напротив и стараясь придать голосу как можно больше спокойствия.
Лера выдохнула, словно набиралась смелости и полезла в рюкзак. Рылась долго, шуршала, перебирала, наконец достала маленький матерчатый мешочек он был в грязи, как будто его выкопали из земли, перевязанный чёрной ниткой, завязанной на три узла. Мешочек был размером с куриное яйцо, но Варваре показалось, что он весит килограмм, таким увесистым он казался.
— Вот, — сказала Лера, кладя его на стол. — Нашла под подушкой три дня назад.
— Под подушкой? — Варвара не притронулась к нему, только смотрела, чувствуя, как от мешочка тянет холодом, который она уже знала по ножу в огороде, по углу в комнате Пашки, по зеркалу Логиновых. Холод этот проникал в кости, заставлял пальцы неметь. — Как оно туда попало?
— Не знаю, — Лера говорила быстро, глотая окончания, будто боялась, что если не выговорит всё сейчас, то не сможет потом. — Я живу одна, дверь запираю на все замки, окна закрываю. Проснулась утром, голова болит, в горле першит, будто надышалась чем‑то. Перевернула подушку, а там он. Мешочек. Я его даже не открывала сначала. Думала, может, сама положила и забыла? Но я бы запомнила. Потом решила посмотреть.
— И что внутри? — спросила Варвара, хотя уже догадалась. Её сердце забилось чаще, но она старалась не показывать волнения.
— Земля, — Лера передёрнула плечами, и Варвара увидела, как по её тонкой, бледной шее пробежали мурашки. — И ноготь. Чей‑то ноготь, большой, жёлтый, с рваным краем. Я испугалась, хотела выбросить, выкинуть в мусор, в реку, куда угодно, но тётя Света сказала: «Не трогай, неси к Варваре, пусть посмотрит, она знает, что с этим делать».
Варвара посмотрела на мешочек. Тот лежал на столе, и от него тянуло холодом, таким же, как от Тамары Васильевны, когда Яшка рассказывал про «с.т.е.р.в.у в платочке», только сильнее, острее, злее. И запахом сырой земли и плесени, с с чем-то приторным, от чего тошнило и в горле вставал ком. Варвара невольно сглотнула, стараясь не вдыхать глубже.
— Яшка, — позвала она тихо, чтобы Лера не слышала. — Чуешь?
Кот подошёл к столу, понюхал воздух на расстоянии вытянутой лапы, и чихнул, один раз, потом второй, потом третий, так, что усы его затряслись, а глаза заслезились. Он отпрыгнул назад, встряхнулся и недовольно фыркнул.
— Кладбище, — сказал он, вылизывая нос. — Свежее. Ноготь с мертвеца. Мешочек лежал на могиле, набирался силы. А потом кто‑то взял и подкинул под подушку этой девчонке.
Варвара кивнула, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. Она знала: такие подклады не появляются просто так. Кто‑то целенаправленно хотел навредить Лере, и выбрал самый грязный и тёмный способ. В голове промелькнули обрывки знаний, переданных отцом: земля с могилы связывает жертву с миром мёртвых, ноготь несёт в себе частицу чужой судьбы, чужой боли. Всё это сплетается в узел, который затягивается вокруг жизни человека, высасывая силы, здоровье, радость.
— Подклад, — коротко сказала Варвара, возвращаясь к Лере. — Мешочек оставьте у меня. И сегодня не ходите домой. Переночуйте у подруги, у родственников, в гостинице, если есть деньги. Я позвоню, когда всё почищу и можно будет возвращаться.
— Что там? — Лера побледнела ещё сильнее, так, что её лицо стало одного цвета с простынёй. Губы задрожали, а в глазах заблестели слёзы. — Что в этом мешочке? Зачем это у меня?
Варвара на мгновение заколебалась. Ей хотелось сказать правду без прикрас, чтобы девушка осознала серьёзность ситуации. Но она тут же одумалась: испуг и паника не помогут, а только усугубят дело.
— То, что не должно быть в вашем доме, — твёрдо ответила Варвара, стараясь вложить в слова как можно больше уверенности. — Сделаю, что смогу. Вычищу. Вы вернётесь — и забудете. Всё наладится.
Лера кивнула, но взгляд её оставался растерянным, словно она всё ещё не могла поверить в происходящее. Дрожащей рукой она достала из рюкзака блокнот, вырвала листок и написала на нём номер телефона, цифры плясали по бумаге, выдавая её волнение. Затем накинула рюкзак на плечо и вышла, уже на крыльце доставая мобильник, чтобы позвонить кому‑то, кто мог бы её приютить на ночь.
Варвара смотрела ей вслед, пока калитка не закрылась, и чувствовала, как пуговица в кармане становится горячей, как в тот раз с зеркалом Логиновых, как в тот раз с сущностью в углу Пашкиной комнаты.
Яшка подошёл ближе, сел рядом с мешочком, но на почтительном расстоянии, и задумчиво почесал за ухом задней лапой.
— Ну что, — сказал он, бросив косой взгляд на серый комок с чёрной ниткой. — Будем ждать ночи?
Варвара медленно кивнула. Она уже представляла, какие действия нужно предпринять: соль, огонь, травы, заговоры, которые отец учил её произносить шёпотом, чтобы не спугнуть силу, но и не дать ей уйти раньше времени. В голове складывался план.
— Будем, — ответила она, не отрывая взгляда от мешочка. — Но ждать недолго. Солнце уже садится. Тени удлиняются. А в сумерках такие вещи особенно любят проявлять свою суть.
Она встала, подошла к окну и посмотрела на закат. Небо окрасилось в багряные и фиолетовые тона, облака напоминали рваные крылья птиц. Где‑то вдалеке заухала сова, один раз, второй. Яшка поднял уши, прислушался и тихо пробормотал:
— Начинается…
Варвара глубоко вдохнула, расправила плечи и повернулась к столу. Пора было готовиться.
*****
Она не стала ждать полной темноты. Варвара чувствовала: чем дольше тянуть, тем сильнее станет цепляться за мир эта тёмная сущность.
Девушка выгребла золу из печи в бане и аккуратно пересыпала в глубокую глиняную миску, стараясь не рассыпать ни крупицы. Когда зола легла на дно, она на мгновение замерла: в неровной массе ей почудилось очертание лица: впалые глазницы, искривлённый рот, будто кто‑то пытался проступить сквозь пепел. Варвара тряхнула головой, отгоняя наваждение, и сглотнула, во рту вдруг стало сухо, как в пустыне.
Затем насыпала в другую миску крупной соли, специально выбирая самые большие кристаллы, сверкающие на свету, как маленькие льдинки. Но в мерцании этих кристаллов ей померещилось что‑то тревожное: каждый будто отражал не свет лампы, а какой‑то иной, холодный, потусторонний блеск. Она невольно задержала дыхание, стараясь не поддаваться нарастающей тревоге.
Наконец, поставила на стол три свечи, две белые, одну чёрную, и зажгла их одну за другой, шепча про себя короткие слова‑обереги, которым научил её отец. Пламя вспыхнуло с непривычным шипением, будто сопротивляясь, а потом затрепетало, отбрасывая причудливые тени на стены. Тени эти не просто колебались, они словно двигались осмысленно, складываясь в силуэты, напоминающие согнутые фигуры с длинными руками. Варвара заставила себя не смотреть на них, сосредоточившись на деле.
Мешочек она не трогала руками, развязала чёрную нитку двумя спичками, чтобы не касаться, и осторожно откинула край серой, грязной ткани. Движение вышло точным, как у хирурга, который готовится к сложной операции, но пальцы всё равно слегка дрожали.
Внутри лежал комок чёрной, влажной земли, такой влажной, будто её только что выкопали из могилы. Земля шевелилась, будто под её поверхностью что‑то ползало, пульсировало, дышало. Варвара невольно отпрянула, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.
Рядом с землёй лежал ноготь. Длинный, жёлтый, с рваным, неровным краем. От него исходил едва уловимый запах, сладковатый, тошнотворный, с примесью чего‑то металлического, как кровь, которая уже начала сворачиваться. Этот запах проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая под ложечкой противную тяжесть.
В ушах зазвучал отдалённый шёпот, не слова, а скорее стоны, вздохи, обрывки чьих‑то проклятий. Она сжала зубы и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Свечи вдруг затрепетали сильнее, особенно чёрная, её пламя вытянулось вверх, стало почти синим, а дым пошёл не вверх, а в сторону, стелясь по столу, словно щупальце. Белые свечи при этом начали мерцать, то почти гаснув, то вспыхивая с новой силой. В какой‑то момент тени на стенах сложились в отчётливый узор, круг с тремя точками внутри, древний знак, который Варвара видела лишь однажды, в старой отцовской книге.
Она заставила себя сосредоточиться.
Нельзя поддаваться страху.
Нельзя показывать слабость.
— Фу, — сказал Яшка, отворачиваясь и чихая в стену так громко, что эхо прокатилось по комнате. — Чем это пахнет? Я такое чуял только раз, когда мимо кладбища ночью шёл, а там свежую могилу разрыли собаки.
— Смертью, — коротко ответила Варвара, не поднимая глаз. В груди у неё что‑то сжалось, но она заставила себя сосредоточиться. — И злобой.
Она прочитала заговор, короткий, отцовский, который он когда‑то нашёптывал над такими же подкладами, когда к нему приходили с мешочками и узелками:
— Откуда пришло, туда иди. Кто положил, тому и носить. Не мне, не ей, не этому дому. Земля земле, прах праху, ноготь в печь, слово в ночь. Аминь.
Потом она взяла щепотку соли и бросила в мешочек. Свечи дрогнули, пламя качнулось, чёрная свеча закоптила сильнее, выпустив струйку маслянистого, густого дыма, который вился в воздухе, словно живое существо. Дым извивался, принимая очертания тонких пальцев, которые тянулись к Варваре, пытались коснуться её лица. Она невольно отшатнулась, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб.
Варвара высыпала содержимое мешочка в миску, земля и ноготь упали на соль, залила водой из ковша, который стоял в углу, добавила полыни (ту самую, от Марфы, горькую, свежую). В тот же миг вода в миске забурлила, хотя её не нагревали. Поверхность покрылась мелкими пузырями, которые лопались с тихим, противным звуком, будто кто‑то шептал что‑то неразборчивое, злобное.
Ноготь на глазах потемнел, стал покрываться пузырями, будто его облили кислотой. Он шипел, корчился, словно сопротивлялся, не желая исчезать. Земля в миске начала шевелиться. На поверхности проступили тёмные разводы, складываясь в узоры, напоминающие глаза, которые смотрели прямо на Варвару. Ноготь она выбросила в печь, он зашипел, как живой, как змея.
Она выгребла пепел совком и ссыпала в отдельный мешочек для выноса на перекрёсток.
Яшка, до этого молча наблюдавший с порога, вдруг резко вскочил, шерсть на нём встала дыбом, уши прижались к голове. Он уставился на топку и глухо зарычал.
— Всё, — хрипло произнесла Варвара, стараясь унять дрожь в руках. — Закончили.
— Теперь ждать до ночи, — сказала она, вытирая лоб, на нём выступила испарина, хотя в бане было прохладно. Руки слегка дрожали, но Варвара старалась не показывать волнения. — А потом скинуть на перекрёстке. Подальше от дома. Чтобы ни один пёс не нанюхался, ни один человек не наступил.
— Я с тобой не пойду, — заявил Яшка, забираясь на полати и сворачиваясь клубком с видом величайшего мученика. — Там холодно. И сыро. И вообще, я кот, а не пёс, чтобы по ночам по перекрёсткам шастать.
— Я и не зову, — сказала Варвара, накидывая куртку и стараясь не улыбнуться. — Карауль дом. И кур.
— Кур? — кот усмехнулся, приоткрыв один глаз. — Они сами кого хочешь скараулят. Особенно та, пёстрая.
*****
Ночь наступила быстро, как будто кто‑то выключил свет за кулисами, и мир погрузился в густую, маслянистую темноту, в которой даже звёзды казались тусклыми, далёкими, ненастоящими. Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок от предчувствия.
Она вынесла миску во двор, вода в ней была чёрной, как дёготь и не было в ней ни просвета, ни отблеска. Варвара хотела уже идти к перекрёстку где Заречная пересекалась с Гражданской, но сначала зашла в дом за спичками и новой курткой, потому что старая промокла от росы, осевшей на траве.
Когда вернулась — замерла.
Миска стояла на крыльце, на том же месте, где она её оставила. Но вода в ней шевелилась.
Не от ветра, ветра не было, даже листья на яблонях замерли, будто боялись дышать. Вода двигалась сама, медленно,тяжело, как будто под поверхностью кто‑то большой и древний ворочался, просыпался, пытался выбраться.
Варвара подошла ближе, насколько могла, чувствуя, как пуговица в кармане становится горячей, почти нестерпимой. В черноте, на глубине, что‑то блеснуло.
Ноготь.
Тот самый, который она бросила в печь, который сгорел, превратился в пепел, который она выгребла и ссыпала в мешочек.
Он плавал в чёрной воде, медленно поворачиваясь:
— Не может быть, — прошептала Варвара, чувствуя, как холод поднимается от ног к груди, к горлу, к затылку. В висках застучало, а в ушах зазвучал отдалённый шёпот, будто кто‑то повторял одно и то же слово, но разобрать его не получалось.
Вода всколыхнулась, один раз, потом второй, и из неё, из самой середины, поднялась тонкая, чёрная струйка жижи, которая вытянулась вверх, как палец. Пуговица в кармане обожгла бедро так сильно, что Варвара вскрикнула, отступила на шаг, схватила миску руками (забыв про спички, про куртку, про всё на свете) и вылила содержимое прямо на землю, на траву, под ноги.
— А ну! — рявкнула она, и голос её прозвучал низко, твёрдо, как у отца, когда он был в гневе. — Изыди!
Вода плеснула на землю, зашипела, задымилась, как масло на раскалённой сковороде. Чёрная струйка дёрнулась, заметалась и опала, втянулась обратно в лужу, которая быстро впитывалась в землю, оставляя на траве тёмное, маслянистое пятно.
Ноготь исчез. Земля перестала шевелиться.
Стало тихо, так тихо, что Варвара слышала, как бьётся её сердце, как стучит кровь в висках.
Она стояла, тяжело дыша, сжимая пустую миску в дрожащих руках. Пуговица всё ещё была горячей, но уже остывала.
— Яшка, — позвала она, не оборачиваясь. — Выходи.
Кот выглянул из двери бани, сначала нос, потом усы, потом вся его серая, облезлая фигура. Он принюхался, чихнул, поёжился и сел рядом с ней на крыльцо.
— Всё, — сказал он, и в его голосе не было привычной ворчливости, только усталость и облегчение. — Ушло. Но это было сильное. Кто‑то очень хотел навредить той девочке. Или не ей, а тому, кто будет с мешочком возиться.
— Или мне, — тихо сказала Варвара, ставя миску на крыльцо и глядя на тёмное пятно на траве. — Мешочек нашли у неё. Но мог быть и мне подкинут. На порог, в сени, под подушку. Просто Лера оказалась случайной или не случайной целью.
— Не исключено, — кот сел рядом, задумчиво глядя вдаль. — Тамара Васильевна, например. У неё, говорят, такие штучки водятся, через третьих людей вредить, чтобы к ней не пришли.
— Или кто‑то другой, — повторила Варвара, и в груди снова зашевелилась настороженность, будто она стояла на краю обрыва и знала: один неверный шаг и сорвёшься. — В Сосновке, наверное, есть те, кому не нравится, что появилась новая ведьма. Конкурентка.
— Ну, конкурентка — это вряд ли, — Яшка зевнул, но в этот раз без привычной ленивой насмешки. Его уши чуть подрагивали, словно улавливали что‑то, недоступное человеческому слуху. — Скорее, кто‑то, кто боится. Или кто‑то, кто должен был быть единственным, а теперь ты лезешь. И знаешь, что самое неприятное? Тот, кто это сделал, не просто злится. Он умеет. По-настоящему умеет. Не какая‑то деревенская бабка с заговором на соль, а кто‑то с опытом. С зубами.
Варвара вздохнула, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой, она зашла в дом, вымыла миску святой водой и поставила сушиться на подоконник. Она позвонила Лере, та ответила с первого гудка, будто держала телефон в руке всё это время, боясь пропустить звонок.
— Всё кончено, — сказала Варвара, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Мешочка больше нет. Можете возвращаться домой. Но проверьте нет ли ещё чего. Под кроватью, в шкафу, за батареями. И если найдёте что‑то похожее, не трогайте, звоните сразу.
— Спасибо, — голос девушки дрожал, но в нём слышалась надежда, такая хрупкая, что Варвара почти физически ощутила её. — Я… я приду завтра, заплачу. Сколько скажете.
— Приходите, — Варвара положила трубку и долго смотрела на чёрный, потрескавшийся пластик телефона, будто он мог рассказать ей что‑то ещё.
Она легла, но не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где сгущались тени, складываясь в причудливые узоры. В комнате пахло полынью и золой, но под этими запахами всё равно пробивался другой, сырой земли. Запах въелся в кожу, в волосы, в одежду. Она умылась, проветрила комнату, но он не уходил.
Ночью ей приснилось кладбище.
Она стояла на свежей могиле, земля была рыхлой, влажной, и из‑под неё медленно, один за другим, появлялись пальцы. Чёрные, длинные, с жёлтыми, рваными ногтями. Они хватали её за ноги, за щиколотки, за икры, тянули вниз, в темноту, в сырость. Варвара пыталась вырваться, но пальцы цеплялись всё крепче, а земля становилась мягче, будто превращалась в трясину.
Она проснулась в холодном поту, ночная рубашка прилипла к спине, волосы слиплись на висках, сердце колотилось где‑то в горле.
Яшка спал на подоконнике, Варвара села на кровати, обхватив колени руками, и посмотрела на кота.
— Кладбищенская земля, — прошептала она в темноту.
Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и провалилась в тяжёлый, без снов сон, такой глубокий, что когда проснулась, солнце уже стояло высоко, заливая комнату золотистым светом, а Яшка настойчиво тыкался носом в её руку, требуя завтрака.
Но запах сырой земли остался.
Варвара вдохнула утренний воздух, свежий, с лёгкой горчинкой полыни и сладковатым запахом цветущей рябины. Где‑то вдалеке залаяла собака, заскрипели ворота, зашуршали листья на ветру. Обычный день в Сосновке начинался, как всегда.
— Ладно, — тихо сказала она, глядя на пуговицу на тумбочке. — Пусть приходит. Мы готовы.
Яшка фыркнул, потягиваясь, и лениво поинтересовался:
— Завтрак? Или сначала война?
— Сначала завтрак, — улыбнулась Варвара, и впервые за долгое время ей стало чуть легче. — А война… война подождёт.