Три голосовых от сестры за одно утро. Я ещё на рынке стояла — выбирала клубнику у знакомой татарки в белом переднике, хвостики пахли грядкой, на Центральном в восемь было почти пусто, под навесом сквозило, от ящиков тянуло землёй. А Света уже билеты смотрела.
— Почистить или так? — спросила продавщица.
— Так, сама дома.
Отдала семьсот рублей, сунула пакет в авоську и включила первое голосовое.
— Марин, ты дома или где? Слушай, у меня тут идея. Ну ты же, по сути, одна, Димка в Питере, Андрей на работе. А у меня пацаны на шее с каникул — может, я их к тебе на недельку подкину? Ну ты ж всё равно дома сидишь, тебе даже удобнее. Они тихие, не помешают. Проезд оплачу. Перезвони.
Тихие. Два пацана девяти и одиннадцати лет. Тихие. Ну-ну.
Второе:
— Марин, это опять я, ну ты долго спишь там. В общем, я уже в «Ласточку» билеты смотрю, с Кемерова до вас четыре часа. Они у меня сами себе бутерброды делают, ты не думай, не какие-то там.
Уже билеты смотрит. Я ещё ничего не ответила, а она уже билеты смотрит.
Третье:
— И по «Аквамиру» узнай. Мне Тёмка в прошлом году в телеграм кидал видосы. Ты ж рядом совсем.
Я опустила телефон. Стояла посреди тротуара, и какая-то женщина с тележкой обошла меня с таким лицом, будто я тут лежу, а не стою.
Значит, вот так. Даже не спросила. Просто поставила перед фактом.
А ведь в этом году я впервые за десять лет выстроила себе лето под ключ. Удалёнка. Кондиционер, который Андрей поставил мне на день рождения. Утренний рынок, пока не жарко — ягода, зелень, творог у бабки с Затона. К восьми — за ноут, к двенадцати — основные задачи закрыты. Обед, короткий сон, вторая смена до шести. И всё. Тишина. Покой. Моё лето.
Я впервые поняла: лето — это не обязательно каторга. Лето можно просто жить.
А теперь, значит, двое Светкиных пацанов и «Аквамир».
Дома высыпала редиску и зелень в дуршлаг, промыла, поставила на стол. Открыла ноут. В календаре — первое июня через две недели, шесть задач на сегодня плюс созвон с магазином женской одежды про летние карточки.
Перезвонила Свете.
— Ну наконец-то, — сказала та вместо «здравствуй». — Ты что молчишь-то?
— Свет, я на рынке была. Послушай, про мальчишек.
— Ты только не начинай.
— Что не начинай, я слова не сказала.
— Я по голосу слышу. Марин, ну блин, они неделю всего. Им скучно дома. Слава по комнате ходит кругами, Тёмка в телефоне сидит. А у вас там и метро рядом, и двор закрытый.
— Свет.
— Марин, ну ты же всё равно за компьютером. Они тебе даже не помешают. Покормить, погулять разок — это же не работа. Ты когда в последний раз с племянниками виделась нормально, без десяти минут?
«Покормить, погулять — это же не работа.» У меня аж в горле встало. Покормить — это три раза в день придумать, приготовить, накрыть, убрать. Погулять — это выйти, следить, вернуться, отмыть. И всё это между моими задачами, за которые мне платят деньги.
Я посмотрела на список задач.
— Я подумаю. Перезвоню к вечеру.
— Ну вот и молодец. Я пока билеты посмотрю, ладно?
Она положила трубку. Не дослушала. Не услышала. «Я подумаю» в переводе со Светиного — это уже «да».
Я закрыла ноут и села обедать в десять утра, хотя есть не хотелось.
Вечером пришёл Андрей. Разулся, поцеловал меня в макушку, открыл холодильник.
— Сестра звонила, — говорю.
— Угу. И что?
— Хочет мальчишек на неделю к нам.
Он достал кастрюлю с супом. Я видела, как у него в голове запускается знакомая программа: «ну это же родня, ну это же ненадолго, ну это же нормально».
— Ну они ж ненадолго, да?
Вот так и знала. Три, два, один…
— Андрей, ты представляешь, что такое двое пацанов девяти и одиннадцати лет в однушке на неделю? Это кормить три раза в день. Это стирка. Это — я работаю, а они орут, потому что они дети и должны орать.
— Ну в «Аквамир» сходят, погуляете.
— С кем?
Он поставил кастрюлю на плиту. Повернулся.
— Марин, она же сестра твоя. Как отказать-то.
— Как-как. «Нет», Андрей. Простое русское слово. «Нет, Свет, у меня работа».
— Ну ты же…
Он не закончил. Я посмотрела на него. Молча. И он понял, что лучше не заканчивать.
— Договаривай.
— Да нет, ничего.
— Ты хотел сказать «ты же дома сидишь», да?
— Я сказал «ничего».
Я встала и пошла в комнату. Потому что если бы осталась — сказала бы такое, после чего пришлось бы извиняться. А извиняться за правду я не люблю.
В пятницу позвонила Оля. Андреева сестра. Из Бердска.
— Марин, у нас тут такая история. У Ромки поездка отменилась, в лагерь не попали, не добрали группу. А я на смены поставлена, одного не бросишь. Ему восемь всего. Может…
— Оль.
— Ну да, я понимаю. Но ты же — ну, в принципе, дома работаешь. А у вас кондиционер. У нас тут дышать нечем. И потом — он же Андрею племянник родной. Может, хоть на пять дней?
Кондиционер. Она мне про кондиционер рассказывает. Который мой муж мне на день рождения поставил, чтобы я могла нормально работать. А теперь он — аргумент, почему я должна нянчить чужого ребёнка.
— Оль, у меня…
— А он молочку не пьёт, ему соевое беру, «Немолоко», в «Магните» есть. И ингалятор свой возьму, он у нас астматик слабенький, я распишу, не переживай.
Ингалятор. Астматик. Соевое молоко. То есть мне ещё за его здоровье отвечать? Восьмилетний астматик на мне неделю? Я не врач, не няня, не лагерь.
Я молчала. В трубке Оля тоже молчала. Потом сказала:
— Ну ты подумай. А Андрею я сама скажу, мы с ним договоримся.
Вот это меня зацепило по-настоящему.
— Оль, с Андреем не надо договариваться через мою голову. Это и мой дом.
— Марин, ну ты чего завелась. Я просто предложила.
— Я не завелась. Я говорю.
— Ну хорошо. Я с Андрюшей потом созвонюсь.
Положила трубку. «С Андрюшей потом созвонюсь.» Я ей только что сказала — не через мою голову. Она услышала: «Ок, через Андрюшу.»
Я открыла заметки в телефоне. Стала писать.
«Лагерь для одного ребёнка 7 дней в Новосиб. обл. — от 35 тыс. Городской — от 15».
Зачем писала — сама не знала. Пальцы набирали.
Телефон зазвонил. Тамара. Троюродная тётка. Из Омска. Голос как из репродуктора.
— Маришка, здравствуй, роднуля. Слушай, а Валька моя говорит, вы там в «Аквамир» собирались в июне? Я вот к чему. Я внука Витеньку на месяц на себя взяла, сын разводится, у них там суд как раз. Но на неделю мне бы его сплавить. Он спокойный, Витенька. Ты ж его помнишь, в позапрошлом на юбилее у меня был.
Витеньку я помнила. Ещё как помнила. Огромный семилетний мальчик, который лил на меня сок под столом и ревел, когда его оттаскивали. Спокойный, ага.
— Тамар, нет.
— В смысле нет? Я ж тебя ещё ни о чём не спросила.
— Я вперёд отвечаю. Нет.
— Марина. — Голос стал ниже и тише. — Ты что это, а? Ты со мной так разговариваешь? Я тебя, между прочим, маленькую на руках держала. И мать твою, Надю, покойную, помнила, когда ты ещё на коленках ползала.
Я смотрела на дверной косяк. Держала на руках, значит. Я даже не помню этого, а она этим козыряет двадцать лет.
— Ну что молчишь. Ну хоть на пять дней, Марин. Он же ребёнок.
— Тамар, у меня работа. У меня нет места, нет времени и нет желания. Извини.
— Ишь ты, желания у неё нет.
Тамара бросила трубку.
Четыре звонка за неделю. Четыре разные женщины. И у всех одинаковая логика: «Ты же дома — значит, свободна.»
В выходной Андрей ушёл к отцу в гараж. Я правила тексты про летние платья. «Лёгкий шёлк, воздушная юбка, актуальный крой 2026». Заказчица писала: «Не нравится „актуальный крой", переделайте, это канцелярщина». Я переделывала. За деньги, между прочим. Которые ложатся на карту и которые тратятся на еду, воду, свет и тот самый кондиционер.
В половине двенадцатого пришла смс с незнакомого номера.
«Марин, мы из такси. Будем через час, подъезжаем к Димитровскому мосту. Я Валя. Ну Валька, Тамарина. Ты не против же? Мальчишки уже прыгают, я им обещала аквапарк, ты не подведи».
К сообщению два фото. На одном — два рюкзака, один с Человеком-пауком, другой с Мстителями. На втором — клетка, в клетке хомяк в опилках.
Хомяк. Она мне везёт хомяка. Даже не спросила — можно ли, нужен ли, есть ли у меня аллергия. Просто хомяк в опилках — и всё, разбирайся, Марина.
Я прочитала. Прочитала ещё раз.
Валю я последний раз видела лет восемь назад. На поминках у тёти. Валя тогда была с первым сыном, вторым — беременна.
Набрала номер.
— Алё, Марин! — закричала Валя радостно. — Мы уже на Красном, водитель такой шустрый попался. Я говорю — по пробкам не езжай, а он несётся как не знаю кто.
— Валя, остановись. Какое такси, какие мальчишки?
— Как какие! Ну я же писала тебе! Мама вчера с тобой говорила. Она сказала, вроде договорились.
— Никто ни о чём не договорился. Тамара позвонила и спросила, я сказала нет.
— Марин, ну как же нет. — Валя задышала в трубку. — Мы уже едем. Из Омска в пять утра выехали. У меня УЗИ в среду, плановое, с детьми в клинику нельзя. Я на тебя надеялась.
— Валь, я тебе ничего не обещала. Никогда.
— Ну дак я думала — родня же.
«Родня же.» Волшебное слово. Открывает любые двери, снимает любые границы, отменяет любое «нет».
Я сидела на диване. Слышала, как на лестничной клетке хлопает дверь у соседей.
— Валя, послушай. Я тебе сейчас скину одну штуку. Прочитай и реши.
Положила трубку, открыла ноут, создала документ. И стала писать. Руки набирали быстро, как будто этот текст давно сидел внутри и ждал, когда его выпустят.
Получилось вот так.
«Гостевая неделя у Марины и Андрея — полный пансион.
Питание ребёнка: 800 руб. в день × 7 = 5 600.
Молочное / безмолочное / аллергии — список от родителей, продукты за ваш счёт.
Транспорт: детская карта „Плюс" + пополнение = 1 000.
„Аквамир" (детский билет + сопровождающий взрослый): 3 300. Один раз.
Планетарий: 500. Зоопарк: 700.
Вода, стирка, свет от кондиционера за неделю: 2 500.
Аптечка и прочее „на всякий": 1 500.
Мои рабочие часы, которые уходят на ребёнка: 4 в день минимум. За семь дней — 28 часов. Моя ставка — 1 200 руб. в час. Компенсация: 33 600.
Итого за одного ребёнка в неделю: 48 700. Округляем до 50 000.
На двоих со скидкой на общие расходы: 85 000.
Депозит на „инцидент" (разбитое, испорченное, испачканное): 10 000 сверху, возвращается при выезде.
Правила:
- Приезд — в субботу после двенадцати. Отъезд — в следующую субботу до десяти.
- Родитель остаётся в Новосибирске на эту неделю. Не в Омске, не в Кемерово, не в Бердске. В городе.
- Температура 37,5 и выше — родитель забирает ребёнка в течение трёх часов.
- Никаких хомяков, попугаев, собак, котов. Клетки, переноски — нет.
- Ночник, белый шум, ингалятор, любимая подушка — привозит родитель.
- Я работаю с 8 до 18 с перерывом. В рабочие часы ребёнок меня не отвлекает.
- Предоплата 50 % — переводом за три дня до заезда. Остаток — в день заезда наличными.
- Эти условия не обсуждаются».
Я перечитала. И сама удивилась. Цифры были настоящие. Я ничего не придумала, не накрутила. Просто впервые посчитала, сколько стоит то, что все считали бесплатным.
Отправила Вале в телеграм. Потом Свете. Потом Оле. Потом Тамаре.
Закрыла ноут. Руки тряслись. Не от страха — от того, что я это наконец сделала.
Валя ответила первая. Через десять минут.
«Марина, ты больная???»
Я не ответила.
Через пятнадцать минут пришло:
«Я развернулась. Еду в „Маринс Парк". Спасибо за гостеприимство».
В «Маринс Парк», значит. Гостиница, между прочим, не дешёвая. На гостиницу деньги есть, а мне — бесплатно няньчи.
Потом Света. Голосовым.
— Марин, ты совсем что ли? Какие пятьдесят тысяч? Какая стирка? Ты в своём уме? Это дети! Родные тебе дети! Слава плакал, я тебе сейчас от него пришлю!
И прислала. Одиннадцатилетний Слава сопел в трубку и, давясь, говорил:
— Тёть Марин, ну зачем вы так, мы же к вам хотели.
Я сидела тихо. Слушала, как ребёнок плачет. И мне хотелось позвонить, сказать — ладно, приезжайте. Прямо физически хотелось. В горле стоял ком.
Но я знала этот приём. Мама его ещё практиковала, покойница. «Ты же видишь, как деду плохо». «Ты же видишь, как папа расстроился». Подставить ребёнка, чтобы взрослый человек почувствовал себя чудовищем. А потом сделал то, что нужно. Не ребёнку — тому, кто ребёнка подставил.
Я не ответила Свете. Не потому что бессердечная. А потому что если отвечу — Света поймёт, что приём работает. И в следующий раз пришлёт двоих.
Оля позвонила вечером. Уже Андрею. Я слышала из коридора обрывки.
— Андрюш, ну что такое? Какой счёт? Мы же свои. Да я понимаю, но… Ну Ромка же твой племянник.
Андрей отвечал короткими «угу», «ну да», «я понимаю». А потом вдруг сказал — громко и чётко, так, что я услышала через стену:
— Оль, послушай. Марина работает. Каждый день. За деньги. Из дома — но работает. Если тебе нужна няня — найми няню. А жена мне не нянька, и я её сдавать в аренду не буду. Всё, давай.
Положил трубку. Пришёл в комнату. Сел на край кровати. Я смотрела на него и не могла понять — это правда только что произошло?
— Мариш.
— Да.
— Ты чего смотришь?
— Ты только что сказал «сдавать в аренду не буду».
— Ну а что, не так разве?
— Так. Просто я первый раз слышу, чтобы ты это вслух сказал.
Он хмыкнул виновато.
— Ты, может, не так жёстко. С прайсом этим.
— А как?
— Ну, мягче. Объяснить.
— Я три раза объяснила. По телефону каждой. Они слышали?
— Они расстроились.
— Я тоже расстроилась, Андрюш. Я своё лето расстроилась. И свой контракт. И свой аванс за три месяца, который потеряю, если сорву карточки.
Андрей смотрел в пол.
— Оля сказала, что ты какая-то стала. Что деньги какие-то.
— Какая-то стала.
— Ну это не я.
— А мне сейчас не важно, кто. Мне важно, что твоя сестра через мою голову пытается договариваться с тобой, как будто я мебель. Я, Андрюш, пять лет работала на заводе бухгалтером, потом десять в фирме. А сейчас второй год дома — и все решили, что я безработная. Ты тоже так решил?
Андрей долго молчал.
— Нет. Извини.
— Спасибо.
Он посидел ещё. Потом спросил:
— А что с Олей? С Ромкой?
— А то же, что с остальными. Условия прочитала — приезжает. Не хочет — не приезжает.
— Она не приедет.
— Вот и славно.
— Мариш. — Он посмотрел на меня. — А ты это, ну ты же не так на самом деле думаешь? Ну про деньги. Ты же просто — чтоб отстали?
Хотелось ударить чем-то тяжёлым. Но тяжёлого под рукой не было.
— Я думаю ровно так, как написала. Если ребёнок на неделе у меня — он мне стоит. Время стоит. Еда стоит. Нервы стоят. Вода стоит, Андрюш, вода знаешь сколько сейчас по счётчику? Посмотри квитанции, раз интересуешься.
— Я не интересуюсь.
— Вот и хорошо.
В понедельник не позвонил никто. Тишина. Первый раз за неделю — тишина. Я сидела за ноутом и слушала, как гудит кондиционер. И это было прекрасно.
Во вторник тоже тихо.
В среду я сдала карточки вовремя. Заказчица прислала «Супер, огонь». Аванс упал на карту. Я пошла на рынок. Купила редиски, огурцов и творога у бабки с Затона. Татарка-ягодница кивнула мне от своего прилавка. Я тоже кивнула.
По дороге домой пришло сообщение от Тамары.
«Пришли реквизиты, если такая капиталистка. Но ты учти — Витя к тебе не поедет. Я ему не позволю после такого».
Я не ответила.
Через десять минут ещё:
«Мать в гробу переворачивается, глядя на тебя».
Я остановилась посреди улицы. Мать умерла девять лет назад. От болезни, которая её съела за полгода. Тамара тогда не приехала на похороны, потому что «дорога дорогая, я пенсионерка». А теперь она мне рассказывает, что мать переворачивается.
Я написала:
«Мать при жизни говорила: не давай никому на голову сесть. Я не даю».
И заблокировала Тамару.
Наталья Петровна позвонила в четверг вечером, когда Андрея ещё не было.
— Мариночка.
— Да, Наталья Петровна.
— Ты меня прости, но я должна. У нас в семье так не делается.
— Что именно, Наталья Петровна?
— Вот эти твои списки. Оленьке. Она мне вчера пересказала, я не могла поверить. Мариночка, ну между своими-то зачем? Это же родной племянник. Андрюша когда-то у твоих — я помню, когда ты только у нас появилась — он же всё делал, что нужно.
— Андрюша помогал моим родителям ремонтом один раз, Наталья Петровна. Не жил у них неделю.
— Ну ты не передёргивай. Я вот, между прочим, всю жизнь работала и трёх детей вырастила. Кассиром в гастрономе, на сменах, без всяких там компьютеров, белого шума и списков.
— Очень правильно.
— Мариночка, да не обижайся. У тебя просто характер тяжёлый стал в последнее время. Может, к гинекологу сходить, года твои же подходят.
К гинекологу. Она мне посоветовала сходить к гинекологу. Потому что я не хочу бесплатно нянчить чужих детей — значит, гормоны шалят. Года мои, видите ли, подходят. Я сделала вдох. Потом ещё один. Потому что на первом вдохе хотелось сказать такое, что потом не отмоешь.
— Наталья Петровна. У меня характер не стал. У меня характер всегда такой. Просто вы до этого года не замечали.
Трубка молчала.
— Ну знаешь что.
— Знаю.
Я положила первой.
В пятницу позвонила Света. В первый раз нормальным голосом.
— Марин.
— Да.
— Слушай. Ты извини. Я погорячилась.
Я молчала.
— Я, в общем, Славу в городской лагерь записала, он в июне-то занят будет. А Тёмка к отцу поедет, к нашему бывшему, он наконец-то очнулся. Так что ты не думай, я не в обиде.
— Ты в обиде, Свет. Но это ничего.
— Ну в обиде. Ты могла бы хоть разок. Хоть на пять дней. Без всех этих списков, как будто мы тебе чужие.
— Свет.
— Да.
— Мы в этом году с тобой не виделись ни разу. В прошлом один раз. В позапрошлом — на поминках у тёти. Как часто ты звонила мне просто поговорить? Не про пацанов? Не про «а ты там как»?
Света помолчала.
— Я занятая. Я одна с ними, ты знаешь.
— Знаю. И не за это тебя упрекаю. А за то, что ты ко мне обращаешься только когда надо что-то скинуть. И считаешь, что «я дома сижу» — это как будто я на пенсии в деревне.
— Марин, я…
— Пацанов обнимай. Я им шоколад вышлю к сентябрю, к линейке.
Положила трубку.
В воскресенье Андрей вернулся из гаража с банкой огурцов от тестя и пакетом укропа. Сел на кухне. Руки уже мыл дважды — мазут всё равно оставался под ногтями.
— Мариш.
— Ну.
— А Оля Ромку в «Берёзку» отдала. Городской лагерь при школе. Восемь тысяч за смену. К нам не поехал.
— Вот и хорошо.
— Она обиделась. И мама обиделась. Они теперь перезваниваются. Что ты, это, бессердечная.
Я мыла редис в раковине.
— Твоя мама мне сама в четверг позвонила, Андрюш. Ты не в курсе?
Он замер с огурцом в руках.
— Нет. Не в курсе.
— Сходи спроси её, что она мне сказала и что я ответила. Мне пересказывать лень.
— Мариш.
— Что.
— Прям так плохо?
— Прям так.
Он опустил огурец на доску.
— А я, — сказал он, — я как-то в сторонке сижу, да?
— Ты в сторонке, Андрюш. Но ты хоть не против меня. Спасибо и на этом.
Он хмыкнул виновато.
— Марин, а тебе не обидно? Они же родня.
— Обидно. Очень обидно. Только обида — это моё дело. А «радость» за мой счёт — это уже их дело. И пусть оно им в горло не встанет.
Андрей молчал.
— Достань себе тарелку, — сказала я. — И нарежь огурцов.
В среду на следующей неделе позвонила тётя Зина. Мамина двоюродная. Единственная, кто правда приезжал, когда мать лежала в больнице. Ночевала в коридоре. Возила соки. Не потому что «родня должна» — а потому что хотела.
— Маришка, солнышко.
— Тёть Зин.
— Слушай, у меня Серёжка, племянник с другой стороны, его в Новосиб на олимпиаду берут, на три дня. С отцом. В общаге их селят, ну ты знаешь какие общаги. Я думала — может, пустишь на три ночи? Отец взрослый мужик, ни претензий, ни капризов. Готовить он сам будет, я продуктов передам с автобусом. Если нельзя — скажи прямо, я не обижусь.
«Если нельзя — скажи прямо, я не обижусь.» Вот. Вот так звучит уважение. Одна фраза — и я сразу почувствовала разницу между ней и всеми остальными.
Я молчала секунду.
— Тёть Зин. Можно. Приезжайте. Продуктов не надо, у меня всё есть.
— Ой, Мариш, прямо спасибо.
— Да не за что.
— Я знала, что ты не такая, как эта вот. Мне Тамара звонила, мела пургу.
— Я знаю, что она мела.
— Ну и плюнь. Правильно всё сделала.
Я не ответила сразу. Потом сказала:
— Тёть Зин. Я правильно сделала. А всё равно как-то паршиво.
— А ты думала, в жизни как в кино? Нет, Маришка. Когда правильно — всегда паршиво. А когда приятно — чаще всего неправильно. Проверено.
Я впервые за две недели засмеялась. По-настоящему.
— Когда Серёжка приезжает?
— Через десять дней. Двенадцатого.
— Запомнила.
Положила трубку.
На следующее утро я сходила на рынок. Купила у той же татарки полкило клубники. Половину высыпала на тарелку Андрею. Другую завернула в отдельный пакет и убрала в холодильник на верхнюю полку. Для Серёжки.
Потом села за ноут, открыла правки по летней коллекции и начала работать.
А с тех пор я точно знаю: «ты же всё равно дома сидишь» — это не комплимент. Это попытка бесплатно забрать мою жизнь. И цена у неё теперь есть. Кому не нравится — пусть ищут подешевле. Но не у меня.