Марина вставила ключ в замок, но он застрял на половине. В скважину изнутри была вставлена другая связка. Своя собственная квартира не пускала её домой.
Она нажала на звонок. Один раз, второй. За дверью послышалось шарканье, замок щелкнул. На пороге стояла Галина Петровна. В одной руке — мокрая тряпка, другой она волокла к выходу пузатый, набитый под завязку черный мешок для мусора. Из квартиры несло хлоркой и тяжелым ароматом духов «Climat».
— Мама? Ты почему здесь? И почему закрылась изнутри? — Марина опешила, глядя на мешок.
— О, явилась! — Галина Петровна вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Убираюсь я! Пылища под диваном — страшно смотреть. Сюрприз хотела сделать. Ты когда вообще последний раз в шкафах ревизию проводила?
Марина протиснулась мимо матери в коридор. Медленно сняла куртку. Руки холодели. В голове билась только одна мысль: в шкафах.
Она бросилась в комнату. Дверцы шкафа-купе были распахнуты. Полки перевёрнуты. Стопка старых папиных журналов исчезла. Но главное — исчезла потертая картонная коробка из-под обуви, которая всегда стояла в самом углу верхней полки.
Пусто.
— Где коробка? — голос Марины сорвался на хрип. Она вылетела обратно в коридор. — Мама, где коробка с верхней полки?!
— На помойке! — Галина Петровна победно подбоченилась. — Мариночка, ну сколько можно хлам копить? Тебе сорок семь лет, а ты как Плюшкин. Я сегодня по акции в супермаркете шикарный набор стеклянных банок для закаток купила, решила вам привезти. А ставить некуда! Вся полка макулатурой забита.
— В этой коробке были папины письма… — Марина осела на пуфик. В ушах зазвенело. — Он их писал из армии. И мне потом, из командировок. Это всё, что от него осталось. Ты выкинула папины письма ради… банок для солений?!
— Господи, трагедию-то не строй! — отмахнулась мать. — Двадцать пять лет как помер твой отец. Бумажки пожелтевшие, половина нечитаемая. Кому они нужны? Банки хоть в хозяйстве пригодятся. Хватит за покойника цепляться!
Папа умер, когда Марине было двадцать два. Инсульт. Она не успела приехать в больницу. Не успела попрощаться. Эти письма — его почерк, его шутки, его «Мариша, держись там, скоро увидимся» — были единственным доказательством того, что он был настоящим. Она хранила их двадцать пять лет. Думала: вот будет время, сяду, перечитаю, поплачу по-человечески.
А теперь на их месте стоят пустые стеклянные банки.
Марина подняла глаза на мать. Невысокая, полная, в фартуке. И ни тени раскаяния. Только уверенность в собственной правоте.
— Оставь ключи на тумбочке и уходи.
— Что?! — Галина Петровна отшатнулась.
— Пошла вон из моей квартиры. Сейчас же.
Лицо матери пошло красными пятнами. Она швырнула тряпку на пол.
— Ах так?! Значит, я через весь город прусь, колено больное надрываю, банки ей везу, дерьмо за ней выгребаю, а она меня гонит?! Да если бы не я, вы бы с Серёжкой до сих пор по гнилым съёмным халупам скитались!
— Я всё вернула! — крикнула Марина. — Все двести тысяч на первый взнос! С процентами вернула, до копейки, восемь лет назад!
— Бумажки ты вернула! — завизжала Галина Петровна. — А благодарность где?! Я в эту квартиру свои деньги вложила, когда вам никто не давал! Я за эти деньги право купила сюда дверь ногой открывать! Это и моя квартира тоже! Я вам жизнь устроила, а ты родную мать на улицу выставляешь из-за старой макулатуры?!
Она с грохотом бросила связку ключей на комод, схватила пальто и выскочила за дверь. Замок щёлкнул.
Марина осталась сидеть в коридоре. Рядом валялся черный мешок.
Серёжа пришёл с работы в половине восьмого. Марина сидела на диване в темноте. Увидев её, он включил свет, и она всё ему рассказала. Про чужой ключ в замке. Про мешок. Про пустые стеклянные банки вместо папиных писем. Про крики матери о том, что она «купила право» открывать их дверь ногой.
Марина ждала, что муж обнимет её. Что скажет: «Какая дикость, мы поменяем замки».
Но Серёжа тяжело вздохнул, стягивая галстук.
— Марин… ну ты чего? Зачем мать-то выгнала?
Она замерла:
— Ты не слышал, что я сказала? Она уничтожила письма моего отца.
— Да слышал я, — Серёжа поморщился и сел в кресло напротив. — Марин, ну объективно — это же просто старая бумага. Ты эту коробку двадцать лет не открывала. Забыла бы про неё еще на столько же. А Галина Петровна — живой человек. Она старенькая, со своими закидонами. Но она нам на первый взнос дала.
— Мы отдали долг!
— Дело не в долге. Мы ей по гроб жизни обязаны за ту помощь. Нельзя с пожилыми так разговаривать. Подумаешь, банки ей поставить некуда было… Завтра же после работы поедешь, купишь хороший торт и извинишься.
Марина смотрела на мужа, и внутри всё обрывалось. Предательство было абсолютным. Для него двести тысяч тоже оказались важнее её чувств. Эти деньги, давно выплаченные, навсегда купили их покорность.
— Ты на её стороне? — тихо спросила Марина.
— Я на стороне здравого смысла. Мы должны быть благодарны, — отрезал Серёжа и ушел на кухню ужинать.
Ночью Марина не спала. А на следующий день, проводив мужа на работу, достала швабру и начала мыть пол. Квадрат за квадратом. Отмывая следы маминой обуви, маминой хлорки, маминого присутствия. Это была её квартира.
На кухне резко зазвонил домашний телефон. На определителе высветился номер матери.
Марина взяла трубку.
— Алло.
— Марина, — голос Галины Петровны звучал холодно, с едва уловимой ноткой торжества. — Я тут вспомнила кое-что. Одно письмо я не выбросила.
Марина перестала дышать. Сердце сделало кульбит и остановилось.
— То, последнее, которое он тебе из больницы написал, за день до смерти. Я его тогда в кармане его пиджака нашла и себе забрала. Думала, тебе тяжело будет читать. Оно у меня. Целое.
— Мам… — из глаз Марины брызнули слезы. — Мамочка, пожалуйста… отдай.
— Отдам, — спокойно ответила мать. — В общем так, дочка. Жду тебя завтра к ужину. Приедешь, посмотришь мне в глаза и извинишься как следует за то, что мать из дома выгнала. Докажешь, что ты нормальная, благодарная дочь, и что помнишь, на чьи деньги свою квартиру покупала. Приползешь — тогда, может быть, и получишь свою бумажку. А не приедешь до семи вечера — сожгу прямо на плите.
В трубке раздались короткие гудки.
Марина медленно опустилась на мокрый пол. Колени заледенели. В груди зияла черная дыра.
Одно письмо. Последнее слово папы, которое она никогда не читала.
Она сидела и смотрела на телефон. Поехать к ней, встать на колени, извиниться за то, в чем не виновата, и навсегда признать, что мать имеет право ломать её жизнь? Или отказаться, спасти себя, но потерять отца во второй — и теперь уже в последний — раз?
Пол был холодным. Но вставать не хотелось.