Ирина услышала это, ещё не успев нажать на звонок. Голос за дверью — женский, громкий, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших, что их беспрекословно слушают.
— Да какая разница, как её зовут. Они все думают, что заберут его у меня. Эта хоть немолодая, за пятьдесят. Значит, умная. Сама уйдёт.
Ирина замерла на лестничной площадке с пакетом в руках. Внутри лежала дорогая форма для запекания — подарок на день рождения Валентине Георгиевне. Серёжа говорил, что мама обожает готовить. Серёжа вообще много чего говорил.
Она могла уйти прямо сейчас. Спуститься на лифте, сесть в машину, уехать. Но вместо этого она прислушалась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, копившееся последние три месяца.
С 48-летним Сергеем они познакомились в феврале. Вежливый, внимательный инженер. Не исчезал, звонил вовремя, нормально зарабатывал. На третьем свидании упомянул, что живёт с 75-летней матерью — мол, отец умер, как её бросишь. Ирине, которой был 51 год, это показалось признаком надежного мужчины.
Своего собственного сына, Дениса, она воспитала иначе: самостоятельность, своя жизнь, не вешай на детей проблемы. И он вырос настолько самостоятельным, что переехал в Краснодар, женился и звонил матери раз в три недели. Ирина скучала, но считала, что так правильно — отпустить.
Но с Сергеем всё оказалось иначе. Свидания отменялись по чёткому графику. В марте сорвался театр — у мамы внезапно скакнуло давление до 170 (что не помешало ей на следующее утро бодро гулять по торговому центру, выбирая куртку). В апреле отменилась долгожданная поездка в Суздаль — у мамы закололо сердце. Скорую Валентина Георгиевна вызывать категорически отказывалась: «Будет скандал!».
Сергей каждый раз извиняющимся тоном произносил: «Пойми, мама — это святое». А Ирина каждый раз глотала обиду, вспоминая, как сама плакала ночами, отпустив сына, лишь бы не быть для него такой вот удушающей «святыней».
Всё встало на свои места в мае, когда Сергей пригласил её на домашний обед.
Квартира с хрустальной люстрой и старыми коврами дышала контролем. Валентина Георгиевна — полная женщина с химической завивкой и цепким взглядом желтоватых глаз — встретила Ирину так, словно та пришла устраиваться к ней домработницей.
Обед прошёл напряжённо. Валентина Георгиевна оценивающе прошлась взглядом по Ирине и вдруг елейным голоском протянула, накладывая салат:
— А вы, Ирочка, я смотрю, своего сына совсем упустили, раз он вам раз в месяц звонит. Ну ничего, зато для себя пожили, свободная женщина. А мой Серёжа не такой. Он мать не бросит. В Краснодар вот его звали на огромные деньги, а он остался. Потому что сын понимает, кто в его жизни главный. Правда, сынок?
Ирина тогда промолчала из вежливости. А Сергей лишь переводил беспомощный взгляд с матери на неё и молча жевал котлету.
И вот теперь, в конце мая, она стояла под их дверью с подарком и слушала продолжение этого спектакля.
— Нет, Серёжа не понимает, — вещал властный голос из-за двери. — Он думает, это серьёзно. Он вообще каждый раз так думает. А я что, буду смотреть, как какая-то разведёнка его у меня заберёт? Мой сын. Мой! Ничего делать не надо, Люсь. Они сами уходят. Главное — не уступать. Чуть давление, чуть сердце — и всё, она на втором месте. А какая баба это выдержит? Правильно, никакая!
Ирина хмыкнула и решительно нажала на звонок.
Дверь открыл радостный Сергей. В коридоре стояла Валентина Георгиевна с телефоном в руке — лицо благостное, спокойное. Настоящий божий одуванчик.
— Ира! Ты рано. Заходи, — засуетился Сергей.
— С днём рождения, — ровным голосом сказала Ирина.
— Спасибо, деточка, — улыбнулась свекровь, но в глазах мелькнул холод.
— Серёж, мне нужно тебе кое-что сказать, — Ирина кивнула на лестничную площадку. — Выйдем.
Как только дверь за ними закрылась, она посмотрела ему прямо в глаза:
— Я стояла здесь пять минут. И слышала всё, что твоя мама говорила по телефону. Про то, что я «сама уйду», про то, как она манипулирует давлением и сердцем, чтобы выжить любую женщину, и как ставит нас на второе место.
Сергей побледнел, опустил глаза, а потом выдал то, что выдавал всегда:
— Ира… Мама преувеличивает. Она пожилой человек. В конце концов, это моя мать!
Он сказал это так, будто фраза служила индульгенцией на любую подлость.
— Я понимаю, — спокойно ответила Ирина. — Это твоя мать. И она будет жить ещё десять или пятнадцать лет. И все эти годы ты будешь по первому звонку отменять планы, бросать женщин и слушаться её приказов.
— А на какое место я должен ставить мать?! — с внезапным вызовом вскинулся Сергей.
Ирина не стала с ним спорить. Ей вдруг стало кристально ясно: этот 48-летний мальчик никогда не повзрослеет. Быть декорацией в их больном спектакле она больше не собиралась.
Она посмотрела на пакет с дорогой формой для запекания, поставила его прямо на пыльный, грязный пол лестничной клетки и улыбнулась.
— На первое, Серёжа. Ставь её только на первое место. Передай маме, что она победила. Ваш приз остаётся с ней.
Она развернулась и вызвала лифт. Сергей так и остался стоять у приоткрытой двери, растерянно моргая. А Ирине впервые за долгое время дышалось абсолютно легко.
В машине она просидела минут десять. Не плакала. Наоборот, внутри разливалась удивительная ясность.
Она достала телефон и набрала номер своего сына. Гудки. Потом автоответчик. Она написала сообщение: «Привет. Как вы там? Соскучилась».
Денис ответил утром: «Нормально, мам. Устали. Ребёнок не спит ночами».
Она смотрела на экран. Устали. Ребёнок. И вот он там, в Краснодаре, справляется без неё. А она сидит здесь и боится навязаться. Боится быть похожей на Валентину Георгиевну. Но между тотальным контролем и полным равнодушием должна быть золотая середина.
Летом Денис прислал фото: «Мам, смотри. Алиса. Три месяца уже».
Внучка. Узнала из мессенджера.
«Красавица. Поздравляю!» — написала Ирина.
«Спасибо. Приедешь в гости? Маринка сказала, что ты давно не приезжала».
«В августе отпуск. Приеду на неделю».
Август в Краснодаре был жарким. Денис, повзрослевший, с появившимися залысинами, крепко обнял её в аэропорту.
Пока ехали домой, он вдруг сказал:
— Мам, я должен извиниться. Что редко звоню. Что не рассказал про беременность сразу. Маринка говорит, я свинья.
— Ты не обижаешься? — спросил он, глядя на дорогу.
— Обижаюсь, — честно сказала Ирина. — Но я сама тебя так воспитала. Не держала, не давила. Хотела, чтобы ты сам решал.
— А мне иногда не хватало, чтобы ты просто спросила, как дела. Без спроса влезла, понимаешь?
Алиса оказалась маленькой и теплой. Ирина держала её на руках на уютной, светлой кухне, где Маринка хлопотала у плиты, а Денис возился с коляской.
— Спасибо, что приехали, — улыбнулась уставшая невестка. — Моя-то мама звонит по два раза на дню, контролирует всё, аж сбежать хочется. А Денис говорит, что ему вашего внимания не хватало.
— Я буду звонить чаще, — пообещала Ирина, прижимая к себе внучку.
Осенью позвонила Наташа — та самая подруга, что когда-то познакомила Ирину с Сергеем.
— Слушай, ты не поверишь! — затараторила она в трубку. — Серёга-то наш новую нашел, молоденькую. Три месяца она продержалась и сбежала! А потом его мама слегла с инсультом. На этот раз с настоящим. И теперь он круглосуточно у её постели, памперсы меняет. Больше ни на шаг не отойдет.
Ирина слушала это, сидя на залитой солнцем кухне в Краснодаре. Она приехала сюда на ноябрьские праздники. На её коленях сопела Алиса, пахнущая теплым молоком и детской присыпкой. Денис у плиты жарил сырники, смешно ругаясь с Маринкой из-за сбежавшего теста. Здесь было шумно, суматошно и по-настоящему.
А Сергей… Что ж, Валентина Георгиевна отвоевала своего мальчика навсегда.
— Жалко его, — вздохнула в трубку Наташа.
— Жалко, — спокойно согласилась Ирина.
Она нажала на кнопку сброса, отложила телефон и поцеловала внучку в пушистую макушку.
— Денис! — крикнула она, счастливо рассмеявшись. — У тебя там сырник горит!