Зима в этом году в Курске была лютой. Мороз сковал город, превратив улицы в зеркальные катки, на которых прохожие скользили, словно фигуристы. Но для наших подружек эта зима была не просто холодной – она была ледяной, потому что наступала первая в их жизни сессия. Сдача которой для них была не просто экзаменом. Это был первый серьезный рубеж, строгая проверка на прочность, первый шаг в мир большой медицины. Предновогодняя суета города, с её сверкающими витринами и гирляндами, осталась где-то далеко, за толстыми стенами вуза. Здесь, в переполненных читальных залах, царила напряженная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Дни перед сессией слились для девчонок в единый поток времени, отмеряемый томами Синельникова по анатомии, задачами по химии и кириллическими конспектами по латыни. Они теперь жили в ритме от сеанса в анатомичке, где холодные металлические инструменты казались продолжением их собственных пальцев, до ночной зубрёжки, когда глаза слипались, а слова на страницах начинали плясать.
Позади был целый семестр ночных бдений над анатомическими атласами, бесконечные лекции по физиологии, химии, истории КПСС (куда же без неё, даже в медицинском институте!). И вот он, финальный аккорд – экзамены. Зачеты по физкультуре и марксизму-ленинизму, конечно, были не так сложны, но всё равно добавляли нервотрёпки, ведь каждый пропуск или невыполненное задание могло обернуться дополнительной головной болью. Самое главное – чтобы не было «хвостов». Потому что «хвосты» – это стыд, позор и, возможно, отчисление, что для многих означало бы конец мечты.
Общежитие, обычно полное шума и смеха, затихло. По коридорам изредка пробегал кто-нибудь на кухню, чтобы поставить чайник для очередного стакана крепкого чая, который должен был помочь прогнать сон. Семестр был напряжённым, каждый день расписан по минутам, и каждая из них хотела сдать сессию хорошо, чтобы не лишиться стипендии. Особенно это было важно для Зои. Тётка, с самого начала занятий, два раза выслала ей по три рубля – вот и вся помощь. Поэтому каждый зачёт стал для неё маленькой битвой, где победа означала не только хорошую оценку, но и возможность содержать себя. Дни слились в неделю, неделя – в бесконечный цикл подготовки и сдачи. Они почти не выходили на улицу, видя мир только через окна библиотеки, где свет ламп отражался в замерзших стеклах, или по пути в другой учебный корпус. Их жизнь стала монохромной: белые страницы учебников, черные буквы, серое небо за окном, иногда пробивающееся сквозь тучи солнце, которое казалось далеким и нереальным. Иногда, в редкие моменты перед сном, когда усталость брала своё, они вспоминали новогоднюю ночь – смех, танцы, запах мандаринов и ёлки, который казался таким далеким и беззаботным. И вот, последний экзамен позади. Они вышли из кабинета, держа в руках зачетки. И у каждой там были только «отлично» и «хорошо».
— Всё, теперь две недели буду отсыпаться, — устало улыбаясь, проговорила Зоя. — В общаге почти никого не будет, мешать будет некому.
— А ты разве домой не поедешь? — спросила Таня.
— Нет, — Зоя мотнула головой. — Что я там забыла, да и не ждёт меня никто. Я для тётки лишний рот, обуза.
Таня молча обняла её за плечи, и они пошли по пустынному институтскому коридору, где их шаги гулко отдавались в тишине. Странное чувство опустошения, которое наступило после долгой и изматывающей борьбы, смешалось с лёгким головокружением от свободы. Теперь можно было думать не об экзаменах и зачётах, а о простых вещах: о тёплой постели, о книге, взятой просто для удовольствия, о тишине.
— Зой, поехали со мной, в Иловку, — предложила Таня. — Ну чего ты будешь тут одна. У нас знаешь как хорошо. Хоть отдохнём от этого города. Если честно, я так устала.
— А родители твои против не будут? — Зоя посмотрела на Таню нерешительно.
— Ты же знаешь, что не будут. Они, наоборот, обрадуются. С братьями тебя познакомлю. Я так по ним соскучилась.
— А, была не была, — махнула рукой Зоя, — поехали.
Оставив в общежитии учебники, они пошли по магазинам. Таня на сэкономленную стипендию купила домой гостинцев и подарков. Зоя тоже купила для близнецов игру «Морской бой», Марине цветных ниток для вышивания, Таня как-то обмолвилась, что мама хорошо вышивает, а для Ивана — шерстяные перчатки.
— Зой, ну зачем ты тратишься.
Попыталась было отговорить её Таня, но та только рукой махнула.
— Ну какие это траты. Мама твоя ботинок для меня не пожалела. Если бы не выслала тогда, пришлось бы мне в валенках на занятия бегать. А это не очень приятно, сама понимаешь.
Дорога домой заняла несколько часов. Поезд мерно покачивался, унося их прочь от городской суеты. За окном проплывали бескрайние заснеженные поля, укутанные в белоснежные одеяла, и темные, молчаливые перелески, словно стражи зимнего покоя. И вот, наконец, они стоят на перроне маленькой станции. Воздух здесь был густым, колючим и до невозможности чистым, наполненным ароматом мороза и хвои. От станции в Иловку вела укатанная машинами и тракторами дорога, словно серебристая лента, разрезающая снежное безмолвие. Девчонки, кутаясь в воротники своих пальтишек, нетерпеливо оглядывались в ожидании, когда за ними приедут. Холод пробирал до костей, но предвкушение встречи согревало. И вот, из-за поворота показался грузовик Ивана. Он подъехал, остановившись с легким скрипом тормозов. Быстро и ловко Иван побросал вещи в кузов, а затем усадил девчонок в кабину. Развернув машину, он покатил в сторону деревни, оставляя за собой шлейф снежной пыли.
— Ну как студентки, много хвостов? — шутя спросил Иван, бросив взгляд на дочь в зеркало заднего вида.
— Ни одного, — с улыбкой ответила Таня, прижимаясь к отцу, — ой папка, как же я по вам скучала!
— Мы тоже, Танюш, очень скучали, — ответил Иван — Мать дома пирогов напекла, колбасы домашней твоей любимой наделала. Мы к Новому году кабанчика закололи, так что стол будет знатный. Ребята ждут тебя, какой-то сюрприз приготовили.
Когда они подъехали к дому, уже начало вечереть. Деревня медленно погружалась в сон, окутанная мягким вечерним светом. Окна домов загорались теплыми, уютными огоньками, словно приглашая к теплу и покою. Во дворе, услышав приближение машины, залился звонким лаем Трезор, верный сторож дома. Из ворот выбежали Колька с Васей, их лица светились радостью. За ними, чуть позже, вышла Марина. Встреча была такой, какой она должна быть – теплой, долгожданной и полной любви. Таня выскочила из кабины, едва машина остановилась, и бросилась к матери, обнимая её. Колька и Вася тут же засыпали её вопросами о городской жизни.
— Ну что, дочка, как дорога? Не замерзли? —спросила Марина.
— Нет, мам, все хорошо! — ответила Таня. — Я так рада вас всех видеть!
— А мы-то как рады! — воскликнул Вася, подпрыгивая от нетерпения. — У нас для тебя такой сюрприз! Ты даже не представляешь!
— Да ладно тебе, Вася, не торопись! — засмеялся Колька. — Пусть сначала девчонки в дом зайдут.
Они всей толпой направились к дому. Внутри было тепло и пахло свежей выпечкой и чем-то еще, неуловимо домашним и уютным. На столе стояли дымящиеся пироги.
— К столу, девочки, вам с холода согреться надо, — проговорила Марина, усаживая подружек за стол.
После ужина, когда все немного отдохнули, Колька и Вася, переглянувшись, подошли к Тане.
— Ну что, готова к нашему сюрпризу? — спросил Колька с хитрой улыбкой.
— Готова! — ответила Таня.
Ребята нырнули к себе в комнату и вернулись через несколько минут, что-то пряча за спиной.
— Вот, это тебе, — проговорил Коля, протягивая свёрток.
Таня развернула его и ахнула. На отполированной фанере был её портрет, да не просто портрет, на неё она была изображена в белом медицинском халате.
— Ребята! — удивлённо воскликнула она. — Вы это сами сделали?
— Выжигали сами, а рисовали не мы, — признался Вася. — Мы нашего учителя рисования попросили. Фотографию твою ему отнесли, он и нарисовал.
Таня обняла братьев, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
Она внимательно разглядывала работу. Линии были четкими и уверенными, а в глазах на портрете светилась та самая целеустремленность, о которой она сама порой только догадывалась. Белый халат лежал строгими складками, и вся картина дышала таким уважением к её будущей профессии, что сжималось сердце.
— Спасибо, — тихо проговорила Таня, снова глядя на братьев. — Это самый лучший подарок в моей жизни. Я повешу это над своей кроватью в общежитии.
Зоя наблюдала за всем этим со стороны, улыбаясь сквозь слёзы. Ей так было хорошо в доме Мироновых, среди родных Тани, что казалось, это и её родной дом тоже.
— А мы тоже подарки привезли, — спохватилась Таня, взяла сумку и принялась доставать городские гостинцы.
Игра Зои очень понравилась мальчишкам.
— А мы и твой портрет сделаем, — пообещал Вася. — Пока будете тут гостить, мы успеем.
Первые дни прошли в тишине. После городской тесноты общаги и гулких институтских коридоров эта безмолвная белизна действовала усыпляюще. Девчонки много спали, потом гуляли по берегу Громотушки. В субботу вечером решили сходить в клуб.
— А у вас тут здорово, — проговорила Зоя, когда они после танцев возвращались домой. — Я рада, что поехала с тобой. И ты, и твоя семья стали для меня родными.
Две недели каникул пролетели как один день. В последний вечер они бродили по берегу Громотушки, звезды, яркие и бесчисленные, висели над черными силуэтами изб. Издали доносились переливы гармошки.
— Давай пообещаем, — проговорила Зоя, — что никогда не оставим друг друга в беде. Всегда будем рядом и всегда будем поддерживать, чего бы в нашей жизни ни произошло.
— Я это тебе обещаю, — тихим голосом почти шёпотом, сказала Таня.
— И я тоже обещаю, — ответила ей Зоя. — Ты для меня сестра, и я за тебя куда хочешь пойду. Хоть в огонь, хоть в воду.
Когда вернулись домой, мальчишки вручили Зое её портрет, он был такой же, как Танин.
— Спасибо, мои хорошие, — поблагодарила она и разрыдалась.
Назад они уезжали на той же машине. Деревня постепенно скрывалась из виду, растворяясь в белой дымке. В чемоданах и сумках были многочисленные гостинцы, заботливо собранные Мариной. Зоя смотрела в окно, и ей казалось, что за поворотом осталась её мама и два братика. Впереди был институт, лекции, строгие профессора. Но теперь у неё была семья, настоящая семья, и ей не было одиноко в этой жизни.