Валентина лежала на кровати, отвернувшись к стене, и рассматривала узор на ковре. Солнечный луч, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на полу золотистую полосу, но даже она не могла развеять серость, окутавшую комнату и душу Валентины. В дверь тихонько постучали, и, не дожидаясь ответа, туда вошла Полина. Её шаги были легкими, почти неслышными, она остановилась у кровати, её взгляд, полный беспокойства, скользнул по сгорбленной фигуре внучки.
— А ты почему не встаёшь, двенадцатый час уже, хватит валяться в постели, — мягко, но настойчиво спросила она.
— Голова кружится, — с раздражением ответила Валя, не поворачиваясь. Слова вылетели из неё как колючки. — Плохо мне, отстань.
Она едва не завалила сессию. Прогулы, которые казались такими незначительными, когда она проводила время с друзьями, танцуя и веселясь, обернулись тем, что её не допустили к экзаменам.
Полина, узнав об этом, конечно, расстроилась. Но делать было нечего. За внучку она отвечала перед сыном. Поэтому просто сняла с книжки деньги и пошла на поклон к знакомому ректору. Ректор, её старый знакомый, всё уладил. В зачётке Валентины красовались одни тройки, результат, конечно, не блестящий и хвастаться было нечем, но зато она осталась в институте.
Полина подошла ближе и осторожно присела на край кровати. Её рука легла на плечо внучки, и Валя почувствовала тепло, которое проникало сквозь тонкую ткань пижамы.
— Валюша, — тихо сказала Полина, — я понимаю, ты расстроена из-за учёбы. Но в следующем семестре будешь больше заниматься, и всё исправишь. Вставай, я блинчиков напекла, поешь, пока горячие.
— Отвали, сказала, — не проговорила, а прорычала Валя. — Не хочу я ничего.
— Валь, ну зачем ты так со мной, — голос Полины задрожал. — Я ведь твоя бабушка, люблю тебя и переживаю.
— Любишь? — Валентина подскочила так, словно её подбросили пружины матраса. — Так это ты от большой любви нас с матерью выгнала отсюда, когда я была маленькая?
Полина отшатнулась от этих слов, рука её сама собой соскользнула с плеча внучки. В комнате повисла тишина, такая густая, что в ней можно было задохнуться. Даже солнечный луч на полу казался теперь не золотистой полосой, а холодным лезвием, разрезавшим пространство между ними.
— Ты… ты про это помнишь? — выдохнула Полина.
— Не помню, но мне мама рассказывала, — Валя села на кровати, сжимая кулаки, лицо её было искажено злостью
Полина опустила голову, бесцельно теребя пальцами край простыни. Она смотрела в тот самый узор на ковре, который только что рассматривала Валя.
— Я вас не выгоняла… — голос Полины стал совсем тихим, будто она говорила сама с собой. — Просто твои родители не смогли сразу ужиться друг с другом. Разошлись, и Вера, забрав тебя, вернулась в Иловку. Но я потом смогла их помирить. Я просила твою маму простить меня, и она простила. Сейчас то между твоими отцом и матерью всё хорошо. Вы живёте ни в чём не нуждаясь, у вас дом — полная чаша. И в этом, поверь, есть и моя заслуга.
Валентина молчала, сжав зубы, а потом проговорила:
— И что? Ты хочешь сказать, что теперь за это я должна тебе в ножки кланяться? Не дождёшься. Если бы ты тогда не выгнала маму, я бы жила здесь, в городе, а не в занюханной деревне. У меня бы были такие возможности: друзья, развлечения. Из-за тебя, из-за того, что ты с первых дней невзлюбила маму и старалась от неё избавиться, у меня не было всего этого.
Полина медленно подняла на неё глаза, полные холодной, старческой боли.
— Нет, это не правда. Вера наговорила тебе всего, а ты, маленькая, глупая девочка, поверила.
— Нет, правда, — стояла на своём Валя. — Ты не любила маму.
— Да, я не любила её. Не любила! — выкрикнула вдруг Полина. — А за что, спрашиваешь? За что я должна была её любить? За то, что она сама навязалась твоему отцу, моему сыну, окрутила и женила на себе обманом. Ему она тоже голову морочила. Не хочу вдаваться в подробности, но я приложила руку к тому, чтобы они разошлись. Чтобы он понял, что за птица твоя мать. И я добилась своего. Они разошлись. А потом…, — Полина замолчала, обдумывая дальнейшие слова. — Потом поняла, что ты не должна расти безотцовщиной. Что ты не отвечаешь за поведение своей матери. Поэтому и приехала тогда к вам и умоляла, на коленях просила Веру вернуться к Геннадию. Мы с твоей матерью простили друг друга, поэтому и ты должна всё забыть и простить.
— А с какой стати? — Валентина сплюнула слова, словно яд. — Ты ломала жизни, ломала судьбы! Ты… Ты была просто монстром! И я не забуду тебе этого никогда!
— Валюша, — Полина снова протянула руку, но Валя отпрянула, словно обожжённая. — Ты не знаешь всей правды. Ты не знаешь, через что я прошла. Твой отец… Он был моё единственное счастье. Я хотела ему только лучшего. А тебя я очень люблю, поверь.
— Лучшего? — Валентина рассмеялась. — И поэтому выгнала нас? Да я тебя ненавидеть должна. А я тебя за бабку считаю, живу с тобой. Так что цени это. Не вернула бы отца в семью, сидела бы сейчас тут одна, как сыч, а так хоть я есть.
Полина молча смотрела на внучку, она медленно опустила руку, её плечи поникли.
— Ты права, Валя. Я не была хорошей. Я была эгоисткой, думала только о себе и о своём сыне. Но я искренне любила его и хотела, чтобы он был счастлив.
—Счастлив? — Валентина горько усмехнулась. — Счастлив с другой, а меня с матерью на улицу? Это называется счастье?
— Я жалею о том, что сделала. Очень жалею. Поэтому и постаралась всё исправить. — Полина вздохнула, её голос дрожал. — Я люблю тебя, Валюша. И я благодарна, что ты сейчас здесь, рядом со мной.
Валентина отвернулась.
— Я… я устала, уходи, дай мне побыть одной.
Полина вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.
«Господи, кого они воспитали, — с ужасом подумала она. — Вырастили какое-то чудовище. А впрочем, чему удивляться. Что Верка, что её мамаша, обе хабалки, вот и вырастили внучку под стать себе. Нужно было тогда Вальку у себя оставить, а не отправлять вместе с Веркой в Иловку. Может, и Генка, зная, что в доме маленький ребёнок, не вляпался в ту историю. Не продумала я тогда всё до конца, теперь имею то, что есть». Она пошла на кухню, налила себе чаю и стала смотреть в окно, за которым медленно кружились январские снежинки. Была середина месяца. У Валентины были каникулы, но к родным в деревню она не поехала, осталась в городе. Первые несколько дней бегала по танцулькам и вечеринкам, а потом вдруг никуда ходить не стала, заперлась у себя в комнате, и уже третий день лежит в постели, не вставая. Полину очень беспокоило такое её поведение. Вот она и попыталась всё выяснить, а нарвалась на скандал. Она сидела на кухне, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями. Её чай уже остыл, а снежинки за окном продолжали свой медленный, завораживающий танец. Полина думала о Валиной матери, Вере, и о том, как она, изначально, не приняла её. Всегда хотелось лучшего для своего сына Геннадия, а Вера, казалось, не вписывалась в её представления о «достойной» невестке. Эта неприязнь, как ядовитый плющ, обвила её сердце, и она сама подтолкнула их с Геннадием к расставанию. Теперь, когда последствия её поступков стояли перед ней в виде озлобленной внучки, Полина чувствовала острый укол раскаяния. Она видела, как её собственная гордость и предубеждения разрушили не только её отношения с невесткой, но и оставили глубокий шрам на душе Валентины.
В коридоре послышались шаги, и на кухню вошла Валя, в мятой пижаме, с непричёсанными волосами и чуть опухшим лицом. Садясь к столу, пробурчала:
— Где тут твои блины? Я есть хочу.
Полина с готовностью подвинула внучке тарелку с блинчиками и налила в чашку чай. Валя взяла один блинчик, поднесла ко рту, хотела откусить. Но внезапно лицо её перекосилось страдальческой гримасой, и она, выбежав из-за стола, бросилась в туалет.
«Что это с ней?» — Полина недоумённо пожала плечами.
Она подошла к двери туалета и тихо постучала.
— Валя, ты как там?
Внучка не ответила. Полина вернулась на кухню и стала собирать со стола. Мысли путались, одна страшнее другой. Простуда? Отравление? Или что-то серьёзное? Она вспомнила, как Валя в последние дни избегала еды, а сегодня вдруг захотела есть. Это было странно.
Когда Валентина вернулась, то была очень бледной. Она молча села на стул, обхватив себя руками.
— Мне холодно, — тихо сказала она.
Полина принесла свой большой пуховый платок и укрыла внучку.
— Давай я померяю тебе температуру, — предложила она и направилась к аптечке.
— Не надо, — отмахнулась Валя, но уже без прежней агрессии. В её голосе была только усталая слабость. — Я просто… Я не знаю, что со мной. Всё время тошно, и всё противно.
Полина осторожно присела рядом.
— Валя, ты должна сказать мне. Если ты заболела, нужно к врачу.
— Не заболела я, — отмахнулась Валентина.
— Тогда, может, отравилась чем?
— И не отравилась. Отстань говорю.
Полина посмотрела на внучку, на её потухший взгляд, на то, как она прячет руки под платок. Вспомнила её внезапные перемены в поведении, замкнутость, эту странную тошноту.
— Валя, — очень мягко спросила Полина, —ты… часом не беременна?
Валентина резко взглянула на неё. В её широко открытых глазах вспыхнул сначала страх, потом стыд, и сразу — непроницаемая, глухая защитная стена. Она отвернулась к окну, где снег продолжал падать.
— Оставь меня, — сказала она сухо, но в этом была уже не злость, а что-то иное, почти безнадёжное. — Это не твоё дело.
Сердце Полины оборвалось и полетело в бездну: «Это катастрофа, — застучало в висках. — Генка такого мне простит. Скажет: «Я доверил тебе дочь, а ты не уследила». Скажет: «Куда глядела, старая карга?» Она присела рядом с Валентиной на табурет и произнесла:
— Это моё дело. Потому что ты живёшь у меня, и я за тебя отвечаю.
Валентина не ответила. Она сидела, закутанная в платок, и смотрела в окно на кружение снега, которое казалось теперь бесконечным и бессмысленным.
— Кто он? — прервав молчание, спросила Полина.
— Что, кто он? — не поняла вопроса Валя.
— Я спрашиваю, кто этот молодой человек, с которым у тебя была близость?
— Славка.
— Что за Славка?
— Славка Демьянов, с третьего курса. У него отец — директор рынка.
— Он знает о твоей беременности?
— Знает.
— И что говорит по этому поводу?
— Ничего. Мы расстались. Он сказал, что жениться не собирается, и что дети ему не нужны. Это моя проблема, и решать её я должна сама.
Полина долго молчала, глядя на склонённую голову внучки. Её первый порыв был — найти этого Славку, встряхнуть его за шиворот, заставить отвечать.
— Срок какой? — наконец спросила она, и голос её звучал устало и глухо.
— Полтора месяца, — чуть слышно ответила Валя.
— Где живёт этот Славик, знаешь?
— Знаю. А зачем тебе?
— Я пойду к его родителям, всё им расскажу и заставлю этого мерзавца на тебе жениться.
— Не надо, — Валя вскочила со стула. — Я замуж не хочу. Не нужны мне эти пелёнки, распашонки, кастрюли, сковородки. Я не жила ещё, и в ярмо загонять себя не собираюсь.
— Но ведь ребёнок то уже есть!
— Ну и что, — Валентина упрямо мотнула головой. — От ребёнка избавиться можно, и ты мне в этом поможешь. Я знаю, у тебя есть знакомые врачи.