Середина апреля две тысячи двадцать шестого года выдалась в Хакасии на редкость капризной. Снег то начинал стремительно таять, превращая таёжные тропы в непролазное месиво, то вдруг подмораживало, и тогда наст становился твёрдым, как битое стекло, больно ранящим лапы собакам. Именно в такое неустойчивое время, когда природа словно не может решить, пускать ли весну окончательно или ещё потянуть с зимними холодами, знаменитая отшельница Агафья Карповна Лыкова встретила свой очередной день ангела. Шестнадцатого апреля ей исполнился восемьдесят один год, хотя, если уж говорить начистоту, с точной датой её рождения до сих пор царит изрядная путаница, в которой сама Агафья, кажется, не видит большой беды.
Кто-то из журналистов в прошлом писал, что родилась она в сорок четвёртом, кто-то настаивал на сорок пятом, а уж числа и вовсе плясали от девятого до семнадцатого апреля. Сама же Агафья Карповна, когда её спрашивали о возрасте, обычно отвечала не по-мирскому, а так, как принято у староверов — вела летоисчисление от сотворения мира, и писала в своих редких записках на старославянском языке что-то вроде: «от Адамова лета семь тысяч четыреста пятьдесят третий». Попробуй тут разберись без привычки. Её духовный отец, иерей Игорь Мыльников, который навещает заимку чаще других, объяснил эту загадку просто: старообрядцы не придают большого значения дню появления на свет, для них куда важнее день памяти святого, чьё имя носишь. А святая Агафья по церковному календарю приходится аккурат на шестнадцатое апреля. Вот и получается, что мирской день рождения — девятого, а духовный праздник, именины — шестнадцатого. Впрочем, для человека, живущего в ритме природы, а не по отрывному календарю, все эти числа — не более чем условность.
Гораздо больше, чем собственный возраст, Агафью Карповну нынешней весной волновали вещи куда более приземлённые и насущные. Зима на реке Еринат, где стоит её заимка, прошла относительно спокойно, но с одним существенным происшествием. Ещё в конце февраля ей пришлось расстаться с помощницей — послушницей Валентиной, которая приехала из Москвы, чтобы скоротать с отшельницей холодное время года. Валентина, женщина сама уже немолодая, шестидесяти лет, оказалась серьёзной и набожной, выросшей в многодетной старообрядческой семье. Она мечтала о тишине и духовном подвиге, и поначалу всё складывалось неплохо. Агафья, привыкшая к одиночеству, присматривалась к новой насельнице с опаской, но после совместной молитвы оттаяла душой. Однако суровая таёжная жизнь предъявляет свои требования к здоровью, и у Валентины на ноге открылись раны, которые в условиях отсутствия нормальной медицины стали быстро прогрессировать. Медлить было нельзя, и вертолётом её спешно вывезли на «большую землю». Так Агафья осталась одна, и забот у неё только прибавилось.
А забот у восьмидесятилетней женщины в тайге, скажем прямо, хватает с лихвой. Те, кто представляет себе отшельничество как тихое созерцание природы и неспешное чтение молитв, сильно ошибаются. Жизнь на заимке — это каждодневный, подчас изнурительный физический труд. Взять хотя бы ту же воду. Никакого водопровода, конечно, нет, и за водой нужно ходить на реку. Зимой и в межсезонье — по крутому скользкому склону, с коромыслом на плечах. Валентина, пока жила у Агафьи, искренне изумлялась, с какой лёгкостью пожилая хозяйка управляется с полными вёдрами, в то время как она сама так и не смогла приноровиться к коромыслу. В этой худенькой, хрупкой на вид старушке скрыта недюжинная сила. Те же, кто видел её за работой, рассказывают: свалить небольшую ёлку для хозяйственных нужд Агафье Карповне ничего не стоит, управляется минут за пятнадцать-двадцать, не больше.
Но этой весной главной головной болью стали не дрова и не вода, а угроза наводнения. В начале апреля, когда солнце стало припекать всё настойчивее, снег на склонах Абаканского хребта начал таять стремительно. Река Еринат, обычно тихая и покладистая, начала вздуваться, вода подбиралась всё ближе к постройкам. Агафья, связавшись по спутниковому телефону со своими опекунами, с тревогой в голосе сообщила: «Всё таять начало. Всё затопят. Сама хожу по воде, курицы по воде бродят. Страшно! Я этого боюсь даже. Как бы наводнения не получилось». И это не праздный страх человека, далёкого от природы. Агафья знает повадки таёжных рек не понаслышке, и если уж она говорит, что боится, значит, угроза действительно серьёзная. Куры, бродящие по колено в ледяной воде возле избы, — картина, от которой у любого сердце сожмётся.
А ведь живности у неё немало. Это для городского человека домашнее хозяйство — забава или способ сэкономить на продуктах. Для Агафьи же её козы, куры, собаки и кошки — не просто подсобное хозяйство, а, можно сказать, семья, живые души, с которыми она коротает долгие месяцы одиночества. Послушница Валентина, вспоминая время, проведённое на заимке, рассказывала удивительные вещи. По её словам, Агафья Карповна, несмотря на всю свою внешнюю суровость и строгость, в глубине души человек очень ласковый, особенно к братьям нашим меньшим. Цыплят, например, она могла баюкать в ладошках, словно малых деток, и ворковать над ними что-то ласковое. Котов у неё целых восемь, и она позволяет им спать вместе с собой — неслыханная роскошь для человека, привыкшего к жёсткой аскезе. Две собаки охраняют покой заимки, правда, одной не повезло — прошлой осенью её утащил медведь. Три козы и два козла требуют ежедневного ухода, особенно сейчас, когда козы зимой не доятся, но кормить их надо. А ещё есть куры, которых добрый десяток. И за всеми нужен глаз да глаз. Когда вода подступает к дому, первой мыслью у Агафьи наверняка была не за свои припасы, а за эту вот беззащитную живность, которая полностью зависит от неё.
С питанием у отшельницы всё строго, по канонам старой веры. И это не просто какая-то диета или дань традиции. Это целая философия жизни, в которой чистота помыслов неразрывно связана с чистотой телесной, в том числе и через пищу. Агафья принципиально не приемлет ничего «мирского», как она говорит — «поганого». Никаких продуктов из магазина со штрих-кодами и этикетками она в рот не возьмёт. Консервы для неё — табу. Даже мыло и стиральный порошок она не использует, считая их той же «химией», а стирает по старинке — нагрев воду в ведре на костре и прополоскав бельё прямо в реке. Основа её рациона — то, что выращено своими руками: картошка, другие овощи с огорода, который она каждую весну старательно засаживает. К этому могут добавляться припасы, привезённые единоверцами: сухой творог, топлёное масло, но всё это должно быть обязательно «чистым», без малейшего намёка на промышленное производство. Хлеб она печёт сама, в русской печи, и те, кому довелось его пробовать, в один голос утверждают: ничего вкуснее в жизни не ели. Особенно удаётся ей рыба и тот самый ароматный, с хрустящей корочкой хлеб.
Казалось бы, откуда у пожилой женщины, живущей в таких спартанских условиях, берутся силы? Ответ, как ни странно, лежит не в области диетологии или фитнеса. Духовный отец Агафьи, иерей Игорь, на вопрос о её самочувствии отвечает коротко и, на первый взгляд, просто: «Агафьюшка не одна, она с Богом». И в этом, пожалуй, кроется главный секрет её жизнестойкости. Её вера — не просто набор обрядов, это стержень, на котором держится всё её существование. Сейчас, весной, у православных (в том числе и у старообрядцев) идёт Великий пост. Для Агафьи это не время уныния и ограничений, а, как выразился отец Игорь, время, которое ей «в радость и в благость». Она строго соблюдает все предписания, много молится, и именно в молитве черпает душевное спокойствие и физические силы. Журналист Евгений Собецкий, который много лет участвовал в экспедициях к Лыковой и даже написал о ней книгу «Русская сила Таёжного тупика», подметил, что Агафья может отложить любое, даже самое срочное, дело ради того, чтобы прочитать положенное молитвенное правило. В этом её приоритеты расставлены с той ясностью, которой так не хватает многим из нас в мирской суете.
Впрочем, назвать её жизнь полностью оторванной от внешнего мира было бы неправдой. Как ни парадоксально, но к концу жизни отшельница стала получать помощь оттуда, откуда, казалось бы, и не ждала — от того самого мира, от которого бежали её родители. Пенсию она, правда, не получает, да и не стала бы, наверное, оформлять все эти бюрократические бумажки. Но государство в лице местных властей и заповедника «Хакасский», на территории которого находится её заимка, о ней не забывает. У Агафьи есть спутниковый телефон, который ей завезли ещё в две тысячи шестнадцатом году и научили нажимать одну-единственную кнопку вызова. Правда, пользуется она им редко, только в случае крайней нужды. В начале апреля, например, она связалась с ведущим красноярских «Вестей» Андреем Гришаковым, который уже много лет снимает сюжеты о её жизни, и сообщила, что закончились продукты и корм для животных. И хотя в интернете порой разгораются споры, надо ли помогать человеку, который сам выбрал такую жизнь, находятся и те, кто не рассуждает, а просто делает. Так, недавно волонтёр из Кемеровской области Николай Седов собрал целый вертолёт помощи: фрукты, овощи, мясо, мясорубку, бензин для генератора, даже мороженое молоко и домашнее масло от родственников. Всё, как просила Агафья — «чистое», без магазинных штрих-кодов.
Помощь, кстати, бывает самой неожиданной. В конце марта, когда стало понятно, что Валентина больше не вернётся, а доставка припасов по воздуху пока не планируется, на заимку к Агафье пришли гости, каких она не видела уже лет двадцать. Группа отчаянных блогеров-экстремалов во главе с Олегом Троскиным преодолела на лыжах двести километров по глухой тайге, чтобы доставить отшельнице лекарства и помочь по хозяйству. Это был настоящий квест на выживание: сугробы по пояс, ледяные реки, в которые они проваливались, бурелом, ночёвки в палатках при минусовой температуре. Один из участников даже умудрился искупаться в ледяной воде, и товарищам пришлось его срочно растирать и переодевать. Что двигало этими молодыми ребятами? Жажда славы или острых ощущений? Может быть. Но когда они добрались до заимки, то без лишних слов взялись за работу: накололи дров, срубили ель, надрали лапника для коз. И сделали это не ради красивых кадров, а по-настоящему, понимая, что старому человеку такая помощь нужна здесь и сейчас.
Несмотря на всю эту поддержку, проблема одиночества и нехватки постоянных рабочих рук стоит перед Агафьей Лыковой очень остро. Ей нужен не просто случайный волонтёр, а надёжный помощник, желательно единоверец, который смог бы прожить на заимке с весны до осени, помогая с огородом, заготовкой дров и уходом за скотиной. Её племянник, Антон Лыков, живущий в Перми, рассказывал, что созванивался с тётей в начале весны. Голос у Агафьи Карповны был бодрый, но она не скрывала, что в одиночку ей стало гораздо тяжелее. Самая большая проблема — дрова. Склад с дровами находится метрах в пятистах от избы, и таскать их на санях дважды в день — занятие для женщины в восемьдесят один год, прямо скажем, непростое. К тому же заканчиваются свечи для молитвы, а это для неё предмет первой необходимости. Она очень экономно расходует оставшиеся, бережёт к Пасхе. Антон, человек, судя по всему, душевный, хотел бы приехать летом с семьёй, помочь, но обстоятельства складываются против: жена попала в больницу, маленький сын, которому скоро в школу, на нём. Оставить активного семилетнего мальчишку на скалистой заимке, где нет никаких ограждений и где бродят медведи, было бы чистым безумием. Вот и получается замкнутый круг.
Однако надежда умирает последней, и новая кандидатура на роль помощника уже есть. Духовный отец Агафьи сообщил, что на заимку, вероятно, прибудет дьякон Георгий Данилов. Он уже не раз жил у Лыковой, знает все тамошние порядки и непростой характер хозяйки. Агафья сама попросила, чтобы прислали именно его, и это хороший знак — значит, человеку она доверяет. Приезд планируется на начало мая, когда снег окончательно сойдёт, земля подсохнет и начнётся горячая пора посадок. Мужская сила в хозяйстве будет очень кстати. А пока, до его прибытия, Агафья Карповна остаётся на заимке одна. Одна со своими молитвами, с кошками, что трутся о ноги, с курами, которые боятся ледяной воды, с мыслями о том, как бы половодье не подтопило избу.
Наблюдая за её жизнью, поневоле задумываешься: а что держит её там, в этом «таёжном тупике»? Ведь были же возможности уехать. Была жизнь в монастыре, были поездки к родственникам в город, где она с природным любопытством рассматривала устройство чужого, непонятного ей мира. Но каждый раз она возвращалась обратно. Возвращалась туда, где могилы родных, где каждая тропинка знакома с детства, где воздух пахнет кедровой смолой и дымом печи, а не бензином. Где единственный закон — это закон Божий и закон тайги, которые она понимает без слов. Она говорит, что «тятя не велел уезжать, иначе пропаду», и в этих простых словах, возможно, кроется больше мудрости, чем в иных философских трактатах. Пропасть она может не в физическом смысле, а в духовном. В мире, где всё продаётся и покупается, где искренность становится редкостью, а вера — формальностью, она чувствовала бы себя гораздо более одинокой, чем в своей глуши. Там, на реке Еринат, её одиночество — это её свобода и её служение.
Заканчивается апрель две тысячи двадцать шестого. Прошла Пасха, главный праздник для каждого христианина. Агафья встретила её, как и всегда, с зажжённой свечой в руках, которую, возможно, приберегла из последних запасов. Она молится обо всём мире, который её не забывает, но который она так до конца и не приняла. И будет верить, что Господь управит: вода отступит, огород уродится, помощник приедет, и жизнь продолжится. Ведь именно в этом и заключается та самая «русская сила таёжного тупика» — в умении жить сегодняшним днём, принимать его таким, какой он есть, с благодарностью за каждый прожитый миг и с непоколебимой надеждой на завтрашний. И пока горит огонь в её печи и лампада перед образами, будет жить и эта маленькая, но такая удивительная вселенная на берегу горной реки.