Когда мы произносим имя Галины Волчек, перед глазами встает образ монументальной фигуры в кресле, женщины с тяжелым взглядом и властным голосом, которая на протяжении полувека держала в руках «Современник». Её называли железной леди, императрицей, режиссером, который не прощает слабости. Но если попытаться заглянуть за кулисы этой легенды, за тяжелый портьер, скрывающий не только сцену, но и личную жизнь, мы увидим совсем другую историю. Это будет рассказ о женщине, которая сама себя переплавила в горниле театра, заплатив за это здоровьем, женским счастьем и, возможно, даже возможностью просто быть слабой. История о том, как мать-одиночка, брошенная мужем в Саратове с двумя чемоданами и маленьким сыном на руках, стала главной фигурой русского театра.
Начнем, пожалуй, не с театра, а с той самой трещины, которая прошла через её сердце еще в детстве. Галина была дочерью знаменитого оператора и режиссера Бориса Волчека, человека, которого она боготворила. Она росла очень домашней, правильной девочкой, ходила в чулках на резиночках, когда сверстницы уже щеголяли в капроне, потому что мать, Вера Исааковна, считала это верхом неприличия и строго следила за воспитанием. Вера Исааковна была женщиной волевой, сценаристом, но именно её уход от отца, которого Галя обожала, стал для будущего режиссера первой душевной катастрофой. Она не могла простить мать за это предательство долгие годы. И этот раскол — между жесткой необходимостью и желанием любить, между долгом и чувством — остался с ней навсегда. Впоследствии эта внутренняя драма, недолюбленность в детстве, как отмечали близкие друзья, сделала её характер одновременно несгибаемым и глубоко трагичным.
После развода родителей она осталась с отцом, и та самая правильная девочка, которой она была под крылом матери, исчезла. В 13 лет Галина начала пробовать всё, что было под запретом, и некоторые из этих привычек, например, крепкие сигареты, она пронесла через всю жизнь . Этот бунтарский дух, смешанный с аристократической утонченностью, которую ей привили в семье, и определил её почерк. Она будет курить больше пачки в день, сидеть на диетах, чтобы соответствовать сцене, но при этом обожать высокую кухню и наряды, создавая вокруг себя атмосферу стиля, которая не исчезала даже в самые тяжелые времена .
В 1956 году случилось событие, перевернувшее историю искусства. Молодые выпускники Школы-студии МХАТ — Олег Ефремов, Игорь Кваша, Олег Табаков, Евгений Евстигнеев и Галина Волчек — создали «Студию молодых актеров», будущий «Современник» . Это было время оттепели, время, когда дышать стало чуть легче. И вот в спектакле «Вечно живые» появляется 23-летняя Галя Волчек в роли Нюрки-хлеборезки. Эта роль стала манифестом. Она играла не просто рабочую девушку, она играла ту самую правду жизни, от которой советский зритель уже отвык .
В те годы она вышла замуж за Евгения Евстигнеева. Это был брак двух одержимых театром людей. Евстигнеев, которого в её семье поначалу не принимали за простоватость и грубоватые манеры, оказался не просто талантливейшим актером, но и, как выяснилось позже, человеком, не способным на семейную верность. Их разрыв был болезненным и, что характерно для всей биографии Волчек, произошел публично, на гастролях в Саратове. Виктор Тульчинский, их друг, вспоминал эту сцену, как кадр из фильма: они с Евстигнеевым вернулись с концерта, а его номер был закрыт, а перед дверью стояли два чемодана. Всё. Так закончилась одна эпоха и началась другая — жестокая, одинокая и полная борьбы. На руках у молодой женщины остался маленький сын Денис .
Она стала матерью-одиночкой в то время, когда это было не просто клеймом, а настоящим испытанием на прочность. И именно в этот период началось её восхождение как режиссера. Возможно, именно личная боль, помноженная на актерский опыт, подсказала ей, как нужно говорить со зрителем. Первой её самостоятельной работой стали «Двое на качелях» в 1962 году — спектакль о мучительной любви, который продержался в репертуаре более тридцати лет . А в 1966 году она выпустила «Обыкновенную историю» по Гончарову, за которую 33-летняя женщина-режиссер получила Государственную премию СССР . Это был триумф. Она доказала, что её голос имеет право звучать.
Но настоящим боевым крещением стал 1970 год, когда Олег Ефремов ушел во МХАТ. Для труппы это был шок, крушение вселенной. Волчек осталась. Не потому, что хотела власти, а потому что не могла предать дело, в которое верила. Она вспоминала, как они сидели ночами, переживая это трагическое ощущение, будто рушится всё, что было создано за 14 лет . Сомнений не было ни секунды. Она, женщина с сыном на руках, стала главным режиссером, а с 1989 года — художественным руководителем театра, который считался одним из главных в стране .
И вот тут начинается самое интересное. Многие думают, что руководить театром — это про власть. Но Волчек говорила иначе: она называла театр мясорубкой, которая перемолола всю её жизнь . Чтобы выжить в этой мясорубке, ей пришлось стать жесткой. Она могла оборвать собственную мать, которая работала в театре кассиром, на глазах у всей труппы: «Ты кассир, вот и иди в свою кассу!» . Это выглядело жестоко, но для неё это была борьба за статус. Нельзя было дать никому, даже матери, усомниться в её праве принимать решения. Это была защита того самого «Современника», ради которого она жертвовала всем.
При этом, как это часто бывает с сильными людьми, публичная жесткость была ширмой для удивительной, почти нежной доброты, которую она прятала. Она не умела держать камень за пазухой, всё недовольство выплескивала сразу, но так же быстро и отходила, умела прощать . Она сохранила теплые отношения с обоими бывшими мужьями. Даже с Евстигнеевым, который так больно её оставил, она в итоге помирилась, помогала ему, переживала за него. Она заботилась о своем втором муже, Марке Абелеве, после расставания, и он всегда был желанным гостем на её спектаклях и днях рождения .
Её доброта была какой-то абсолютной, не знающей сословных границ. Она могла позвонить дворнику или президенту — для неё это были просто люди, требующие внимания. Она помогала всем, кого считала своими: доставала квартиры, устраивала на лечение, знала о болезнях каждого сотрудника от уборщицы до премьера . И при этом существовала одна смешная и трогательная слабость, которая разбивала её образ железной леди в пух и прах — это были дети. При виде детей она теряла дар речи, способность мыслить логически. Если актеру нужно было отпроситься на съемки, самый верный способ — прийти к ней с ребенком. Галина Борисовна тут же забывала, о чем шла речь, начинала сюсюкать, и любой вопрос решался положительно . Она признавалась, что любой малыш мог вывести её из самой глубокой депрессии. Это была её невысказанная боль: у неё не было внуков. И на вопрос журналистов о том, что бы она хотела изменить в жизни, она честно и горько отвечала: «Я бы мечтала иметь внуков» .
В её характере удивительным образом уживались высокая кухня и любовь к дешевому дошираку. Она была гурманом, прекрасно готовила сама, разбиралась в изысканных блюдах, но при этом могла с удовольствием съесть лапшу быстрого приготовления, не считая это зазорным . Она обожала красивые наряды, духи, оставляла за собой шлейф табачного дыма и дорогого парфюма, по которому актеры узнавали, что худрук только что прошла по коридору . Она любила шопинг и могла торговаться на парижском рынке так же азартно, как и на московском, находя к подходу к продавцам слова, которые никто другой не нашел бы . Она смотрела сериалы — не как критик, а как простой зритель, и если игра ей нравилась, могла позвонить актеру хоть в Америку, чтобы похвалить . В этом была её потрясающая человеческая простота, которая позволяла ей оставаться живой в мире высокого искусства.
Она была настоящим лидером, который не боялся брать на себя ответственность. Вспомните историю с постановкой спектакля «Большевики». Пьесу запретила цензура, Главлит. Но Волчек вместе с Ефремовым пошли на прием к министру культуры Фурцевой и добились, чтобы та под личную ответственность разрешила постановку. Она не боялась идти против системы. Когда КГБ запретил выезд за границу её актерам Игорю Кваше и Валентину Гафту, она в знак протеста отказалась от гастролей в Швеции . Это был поступок. Она первой прорвала культурный железный занавес между СССР и США, став первым советским режиссером, поставившим спектакль в Америке в 1978 году, а потом вывела «Современник» на Бродвей, получив высшую театральную премию США «Драма Деск» .
Как режиссер, она была уникальным явлением. Её метод называли женским, но это была та самая женская вязь, которая позволяла распутывать сложнейшие психологические клубки. Сергей Юшкевич вспоминал, как однажды она в спектакле «Три сестры» поменяла всех актеров местами, создав новую редакцию, и он, игравший Вершинина шесть лет, вдруг оказался в роли Кулыгина. Он не понимал, что делать, и плакал от отчаяния за кулисами. Но именно этот ход, нелогичный для мужского ума, открывал новые глубины в классике . Она умела погружаться в материал так глубоко, что готова была вместе с актерами сидеть в ночных ресторанах ради роли или приглашать консультантами тех, кто прошел ГУЛАГ . Для неё не существовало полуправды. «Врать? Никогда!» — это был её принцип .
Годы шли, театр оставался её главным мужем, как она сама говорила. Но тело не выдерживало этого брака. В 2013 году начались серьезные проблемы со здоровьем: операция на глазах, затем блокада сердца, реанимация, невыносимые боли в спине, из-за которых она практически перестала ходить . Она передвигалась в специальном кресле, но даже тогда, когда адская боль скручивала её, она не позволяла себе появиться в театре без укладки, макияжа, без того самого безупречного наряда. С каждым годом, как ни странно, она выглядела все лучше — стоически преодолевая физическую немощь силой духа .
В декабре 2019 года артисты «Современника» готовили капустник к её 86-летию. Она приехала в кресле, из которого уже почти не вставала. И когда все участники капустника — 25 человек — шепотом, синхронно произнесли: «Мы любим вас, Галенька», произошло чудо. Эта женщина, которую сковала болезнь, поднялась. Она сделала шаг к ним. Не удержалась на ногах, упала на одно колено, но сделала этот шаг. Чтобы поблагодарить. Чтобы сказать, что гордится каждым . А через несколько дней, 26 декабря, её не стало. Причиной стали отек легких и отек мозга .
Она ушла так, как жила — преодолевая невозможное ради других. После её смерти осталось не только здание театра на Чистых прудах и зрительская любовь. Осталась загадка: как можно было быть такой жесткой и такой любящей одновременно? Как можно было разрываться между гениальным чутьем художника и житейской любовью к «дошираку» и сериалам? Как можно было, будучи покинутой женой, не озлобиться, а сохранить тепло к тем, кто ушел?
Галина Волчек прожила жизнь, в которой не было места полутонам. Она была режиссером не только на сцене, но и в собственной судьбе. Она поставила самый главный спектакль — свою жизнь — настолько честно, насколько это вообще возможно для человека, который считал ложь главным грехом. И, возможно, именно в этой честности кроется секрет той самой легенды. Потому что легенда — это не тогда, когда ты никогда не ошибаешься. Легенда — это когда ты, падая от боли, встаешь ради любви.