Этот день трудно описать просто словами «праздник» или «историческое событие». Это был момент, когда всё человечество, само того толком не осознавая, сделало первый вдох на пороге своего будущего дома. 12 апреля 1961 года. Сейчас эта дата кажется нам чем-то монументальным, высеченным в граните, но тогда, ранним утром на казахстанской земле, это был просто миг между восходом солнца и рёвом двигателей. Миг, когда тишину степи разорвал не просто звук, а само время, треснувшее по швам.
Знаете, пытаясь представить то утро, невольно ловишь себя на мысли: а ведь они ничего не знали. Никто. Вообще. Сейчас нам кажется, что всё было просчитано от и до, но если копнуть чуть глубже парадных реляций, становится жутковато от осознания того, на каком же тонком волоске всё висело. Готовили не просто полет, готовили прыжок в абсолютную неизвестность. За две недели до старта, 25 марта, летала собака Звездочка. Её полет прошел успешно, и это дало зеленый свет, но кто мог поручиться, что человек внутри этой консервной банки, летящей со скоростью двадцать восемь тысяч километров в час, не сойдет с ума от одного только вида бездны за стеклом? Врачи боялись этого панически. Никто не знал, как психика отреагирует на невесомость. Вдруг космонавт впадет в эйфорию и начнет дергать рычаги просто так, от избытка чувств? Поэтому доступ к ручному управлению был намертво закрыт цифровым кодом. Логика была железной, хотя и немного пугающей: если ты сохранил ясность рассудка, чтобы прочесть и ввести код, значит, тебе можно доверить корабль. А если нет… что ж, корабль полетит на автопилоте, даже с безумным экипажем на борту. Гагарин знал этот код, три заветные цифры — единица, двойка и пятерка, — но, к счастью, они ему не пригодились. Хотя, положа руку на сердце, управлять-то там особенно было и нечем в случае настоящей беды.
А беда, как это часто бывает, пришла оттуда, откуда не ждали. За несколько минут до пуска, когда Юрий Алексеевич уже занял свое место в тесной кабине «Востока», выяснилась пренеприятнейшая деталь: нет сигнала от датчика герметичности люка. Не горит лампочка, и все тут. А это значит, что на высоте, где воздух перестает быть другом и становится вакуумом, дверь может просто открыться, или, что вернее, атмосфера внутри корабля вырвется наружу в одно мгновение. Представьте себе состояние ведущего конструктора Олега Ивановского и его бригады. На счету каждая секунда, где-то там, за океаном, американцы дышат в затылок, а тут три десятка гаек нужно открутить, поправить злосчастный контакт и закрутить всё обратно. И они сделали это. Сделали в бешеном темпе, без права на ошибку. Гагарин в это время спокойно, почти отстраненно слушал, как по его просьбе передают «Ландыши». О чем поют? Да о любви, о какой-то невероятно земной и простой любви, когда за стенкой корабля уже заправлены сотни тонн взрывоопасного топлива.
И вот он, момент истины. Девять часов семь минут по Москве. Ракета, на мгновение словно бы задумавшись и не веря в собственную мощь, зависла над стартовым столом в коконе из огня и дыма, а потом рванула вверх. Знаменитое гагаринское «Поехали!» — это ведь не просто бравада. Как вспоминали потом инструкторы, эту присказку очень любил повторять летчик-испытатель Марк Галлай, который готовил первый отряд. Он заменял ею сухое уставное «Экипаж, взлетаю!», и Гагарин подхватил это простое, почти шоферское словцо. В нем было всё: и напряжение, и надежда, и какая-то невероятная человеческая простота перед лицом вселенской сложности.
Но то, что для нас осталось в истории как «Поехали», для самого Гагарина и Сергея Королева, который сидел в бункере белый как мел, было началом ста восьми минут кромешного ада и божественной красоты одновременно. Потому что почти сразу всё пошло не по плану. Из-за сбоя в системе радиоуправления вторая ступень отработала дольше, чем нужно, и «Восток» забросило гораздо выше расчетной орбиты. Вместо положенных двухсот с небольшим километров апогей составил триста двадцать семь. Что это значит на деле? Это значит, что если бы отказала тормозная двигательная установка, Гагарин остался бы на орбите. И болтался бы он там не неделю и не две, а целый месяц. А запасов воздуха и еды на борту было всего на десять суток. Десять суток медленного угасания в жестянке над планетой, которую он видел такой прекрасной. Это была бы не мгновенная героическая смерть, а долгий, мучительный путь в никуда. Королев и его команда понимали это, глядя на зашкаливающие параметры орбиты. Гагарин, скорее всего, догадывался. Он несколько раз тревожно запрашивал данные по орбите, но в ответ слышал лишь помехи или успокаивающее вранье. Корабль был автоматическим, и первый космонавт мира в тот момент был всего лишь пассажиром, чья жизнь зависела от железа, собранного в безумной спешке.
А внизу, в бункере, уже готовились ко всему. Советская власть не была бы собой, если бы не предусмотрела разные варианты освещения событий. В сейфах Телеграфного агентства Советского Союза лежали три заготовки для печати. Первая — та, что мы знаем наизусть: о триумфе советской науки и первом космонавте. Вторая — с просьбой к международному сообществу оказать помощь в поисках корабля, если он упадет где-то в океане или тайге. И третья… Третья была траурной. На случай, если первый космонавт превратится в первую жертву космоса. И сам Юрий Алексеевич прекрасно понимал, что третья бумага может оказаться единственной правдой. За два дня до старта, улучив момент, он написал письмо своей жене Валентине. «Если что случится, не убивайся с горя…» — писал он, зная, что, возможно, это последние его слова, обращенные к ней. Он даже немного обманул её, сказав, что старт намечен на четырнадцатое, чтобы подарить ей два лишних дня спокойствия. Это письмо, пропитанное не пафосом героя, а болью живого человека, Валя прочтет только спустя семь лет, когда её муж разобьется на самолете под Киржачом.
Но вернемся на орбиту. Несмотря на все расчеты, которые могли бы парализовать волю любого, Гагарин был поражен. «Вижу Землю… Красота-то какая!» — эти слова, сказанные почти обыденно, разлетелись по всем радиостанциям мира позже. Он действительно видел то, чего до него не видел ни один человеческий глаз. Голубую дугу планеты, черный бархат космоса и тончайшую, почти прозрачную пленку атмосферы, которая только и защищает нас всех от этой ледяной бездны. Он ел из тюбиков, пил воду, делал записи карандашом, который норовил улететь в невесомости, и смотрел, смотрел в иллюминатор, запоминая этот вид. В эти минуты он был самым одиноким человеком во Вселенной. Но самым ли счастливым? Трудно сказать. Наверное, счастье пришло позже, когда затих рёв двигателей и свист рассекаемой атмосферы.
Потому что посадка стала отдельным кругом ада. Когда включилась тормозная установка и корабль нырнул обратно в колыбель земного притяжения, началось то, что могло сломать психику даже тренированного летчика. Спускаемый аппарат должен был разделиться с приборно-агрегатным отсеком, но автоматика дала сбой. Десять минут корабль кувыркался, входя в атмосферу. Десять минут бешеного вращения со скоростью один оборот в секунду. Гагарина мотало так, что перед глазами была сплошная каша. А когда вращение прекратилось и капсула, наконец, сориентировалась теплозащитным экраном вниз, началось самое страшное зрелище в его жизни. За бортом бушевало пламя. Температура поднялась до нескольких тысяч градусов, обшивка горела и плавилась, струи расплавленного металла потекли по стеклу иллюминатора, окрашивая его в жуткий багровый цвет. «Я горю! Прощайте, товарищи!» — этот крик, вырвавшийся у Гагарина, долгое время был тайной. Он действительно был уверен, что корабль разрушается и что это конец. На самом деле это был штатный режим спуска, но для первого человека, увидевшего ад снаружи своего окна, это было откровением ужаса.
А дальше — тишина и щелчок катапульты. На высоте семи километров его выбросило из падающей капсулы, и над ним раскрылся парашют. Впрочем, и тут судьба подкинула последнее испытание. Клапан дыхания в гермошлеме заклинило, и Юрий несколько томительных секунд не мог сделать вдох, пока не сообразил, в чем дело. Затем его понесло прямо в ледяные воды Волги. Ширина реки в том месте, где он снижался, была огромна, и приводнение в апрельскую воду без спасательного жилета означало бы верную гибель от переохлаждения. Только мастерство парашютиста позволило ему, манипулируя стропами, уйти в сторону и плюхнуться на мягкую пашню у деревни Смеловка Саратовской области. В ту самую область, где он когда-то учился летать в аэроклубе. Земля словно бы принимала своего сына в мягкие, хотя и холодные весенние объятия.
И вот тут начинается другая история. История о том, как старший лейтенант, еще пахнущий гарью космического корабля, стал майором. Никита Хрущев настоял на том, чтобы сообщение ТАСС о полете вышло уже с новым званием — майор Юрий Гагарин. Одна ступенька служебной лестницы была просто перепрыгнута, как ненужная формальность. На аэродроме в Энгельсе его встречали так, будто он вернулся не из космоса, а с войны, где в одиночку разгромил целую армию. Генералы обнимали его, рабочие кричали «ура», а он стоял и, кажется, до конца не понимал, что всё закончилось. Есть одна фотография того дня, которую советская печать постаралась не заметить. На ней Гагарин сидит в кресле в штабе аэродрома. Взгляд его пуст, устремлен в одну точку. Это взгляд человека, который за сто восемь минут прожил несколько жизней и несколько смертей. Взгляд солдата, только что вышедшего из боя.
А ведь были еще и детали, которые сегодня вызывают улыбку, но тогда имели государственное значение. Знаменитый кадр хроники, где Гагарин идет по ковровой дорожке к Хрущеву, а у него на ноге развязывается шнурок. Сколько шуток и пересудов это породило! На самом деле, никакой это не шнурок. В те времена носки делали без резинок и носили их с подтяжками. Вот эта самая подтяжка и отстегнулась, предательски болтаясь в такт шагу первого космонавта планеты перед лицом всего дипломатического корпуса. Или история с надписью «СССР» на шлеме. Её нанесли в последний момент, прямо перед стартом, обычной кисточкой и красной краской. Вспомнили шпионский скандал со сбитым Пауэрсом и решили подстраховаться: чтобы, если Гагарин приземлится где-то не там, его не приняли за иностранного диверсанта, а сразу видели — свой, советский. Такая вот смесь высоких технологий и суровой бытовой смекалки.
Почему мы так цепляемся за эту историю спустя столько лет? Почему «Поехали!» звучит в наших ушах как что-то личное, даже для тех, кто родился через десятилетия после этого дня? Наверное, потому что это был последний раз, когда человечество, не сговариваясь, затаив дыхание, смотрело в одну сторону. Не на войну, не на скандал, а на звезды. Это был момент чистой, ничем не замутненной веры в то, что мы можем всё. Что простой парень из-под Гжатска, с обаятельной улыбкой и «деревянными» нервами, как говорили о нем испытатели, способен раздвинуть границы нашего мира.
Вечером 12 апреля мир праздновал. В Москве люди вышли на улицы с самодельными плакатами, хотя никто ничего не организовывал. Это был стихийный порыв радости. А Юрий Гагарин, майор, Герой Советского Союза, человек, чье имя теперь будет вечно ассоциироваться с весной и небом, наконец-то смог выдохнуть. Он вернулся туда, откуда начал свой путь — на Землю, которую он видел с высоты в триста километров и которую просил беречь. И в этой просьбе, пожалуй, и есть главный итог того самого часа, который длился вечность.