Предыдущая часть:
Надя вышла в коридор и прислонилась к стене. Ноги не держали, подкашивались. Она только что подписала себе приговор — если Калитин проверит и поймёт, что никакого заявления не было, её вышвырнут в ту же минуту. Но она выиграла время, и это было главное.
Остаток смены пролетел незаметно — Надя работала на автомате, заполняла бумажки, проверяла капельницы, отвечала на звонки. Вернувшись домой глубокой ночью, она еле держалась на ногах от усталости.
— Дима, ты чего не спишь в такое время? — Надя зашла в детскую и увидела сына, сидящего на кровати.
Мальчишка сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.
— Я слышал, как папа кричал, — прошептал он, не поднимая головы. — Он сказал, что ты плохая мама и что ты его разорила. Что ты ничего не умеешь, только тратишь его деньги. Мам, я его боюсь. Когда он такой красивый и вкусно пахнет, он становится чужим. Он сказал, что если ты не выпишешься из квартиры добровольно, он меня у тебя отсудит.
Надя опустилась на кровать и прижала его к себе. Слёзы душили, но она не могла позволить себе плакать при Дмитрии — не сейчас, когда он и так напуган.
— Запомни, сынок, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Ты мой, только мой, и я никому тебя не отдам. Ни папе, никому другому. Папа просто пугает, он не сможет этого сделать. Знаешь что? Собери свой рюкзачок на всякий случай. Самые нужные вещи: сменку, игрушки, которые ты любишь, книжки. Я не знаю, что будет завтра, но ты всегда будешь рядом со мной. Понял?
— Понял, — Дима шмыгнул носом и вытер слёзы кулаком. — Я твой самый главный мужчина, мам. Я буду тебя защищать. Мы справимся, правда?
— Правда, — прошептала Надя, целуя его в макушку.
Именно в этот момент, глядя на бледное, испуганное лицо сына, Надя приняла окончательное решение. Если она сейчас струсит, если не доведёт дело до конца, если отступит перед страхом — её сын вырастет в мире, где подлость и предательство правят бал, а честность стоит дешёвых кроссовок с распродажи. Этого она допустить не могла.
Прошла неделя. Михаил Игоревич по-прежнему выглядел бледным и осунувшимся — токсин продолжал разрушать организм, хотя и медленнее, чем раньше. Но кризис миновал. Антидот, который Дмитрий Петрович синтезировал в лаборатории академии, остановил разрушительное действие яда. Естественно, о полном выздоровлении речи пока не шло — токсин успел нанести серьёзный урон, и впереди босса ожидали долгие месяцы реабилитации, физиотерапии и специальных препаратов. Но главное — к Вершинину вернулась ясность ума, прошла та тяжелая туманность, которая мешала ему мыслить.
В тот вечер, когда Надя в очередной раз вводила препарат через катетер, босс внезапно открыл глаза. Его пальцы, ещё подрагивающие от слабости, но уверенные, перехватили её руку.
— Надя, — голос Михаила Игоревича звучал тихо, но в нём уже не было той болезненной хрипоты, которая пугала её раньше. — Хватит. Я не сплю уже три дня. Я всё вижу, всё понимаю. И я не пью то, что мне приносит Елена. Я прячу эти капсулы под язык, а потом выплёвываю в салфетку. Расскажи мне всё. Всю правду, без утайки.
Надя замерла. Это был момент истины — тот самый, которого она боялась и одновременно ждала всё это время.
— Михаил Игоревич, — начала она осторожно, подбирая слова. — Скорее всего, я расскажу вам то, во что вы не захотите поверить. Но, пожалуйста, дослушайте меня до конца, потому что от этого может зависеть, доживёте ли вы до следующего понедельника. Я не шучу и не преувеличиваю.
Надя сбивчиво, но в мельчайших подробностях рассказала всё — про случайно попавший к ней документ из «Красного кота», про токсин «слёзы сельвы», про профессора Соболева, которого она разыскала на вокзале, и про вынужденную кражу препаратов из сейфа строгой отчётности. Она рассказала про Петра Викторовича и Елену Эдуардовну, про их разговоры, про давление на босса.
Вершинин слушал молча. Только желваки ходили на скулах, да пальцы сжимали край одеяла так, что побелели костяшки.
— Анализы, — наконец прошептал он, когда медсестра закончила. — Значит, Елена и Пётр… У меня нет слов, Надя. Я думал, что просто старею, что сердце сдаёт, что пора на покой. А они… они меня убивали. По кусочкам, по капле.
— Вас методично травили, — тихо сказала Надя, чувствуя, как в груди разливается тяжесть. — У меня есть доказательства. Точнее, мы можем их получить, если всё сделаем правильно.
— Каким образом? — спросил Вершинин, и в его глазах зажёгся жёсткий, холодный огонь. — Полиции ведь обычно нужны факты, а не слова медсестры, которую могут выставить сумасшедшей.
— Я могу принести сюда крошечную камеру, — Надя замялась, не зная, как он отреагирует. — А вы… вы должны будете продолжать притворяться. Стонать, закатывать глаза, ронять ручку, говорить слабым голосом. Сможете? Это очень трудная роль для такого сильного человека.
Босс посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял её руку в свои ладони — холодные, исхудавшие, но цепкие — и сжал.
— Надя, ты не просто медсестра, — сказал он. — Ты ангел, которого мне послала судьба. Но, кажется, ты рискуешь не только своей работой, но и жизнью. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — честно ответила Надя, глядя ему прямо в глаза. — Но я не могу смотреть, как побеждают подлецы, Михаил Игоревич. Не могу стоять в стороне, когда предательство торжествует. Моя мама учила меня, что добро должно быть с кулаками. Я просто следую её заветам.
А на следующий день, вернувшись домой после тяжёлой смены, Надя застала на кухне необычную картину. Олег сидел за столом с каким-то лощёным мужчиной в строгом деловом костюме, с кожаной папкой и золотой ручкой. На столе лежали бумаги, скреплённые скрепками, и стояли две чашки с остывшим кофе.
— О, а вот и она, собственной персоной, — Олег развалился на стуле, задрав ноги, и его голос сочился самодовольством. — Знакомься, Надя, это мой юрист, очень дорогой специалист между прочим. Мы подготовили документы на развод. По-хорошему, без скандалов. Ты съезжаешь… ну, к маме. А, прости, у тебя же нет мамы, я забыл. Ну тогда на съёмную квартиру. Диму я оставляю себе. Я теперь солидный человек, отец с деньгами и положением, а ты всё так же санитарка с горшком.
Раньше, ещё пару недель назад, Надя бы расплакалась, устроила скандал, начала бы кричать и доказывать. Но сейчас в ней что-то переключилось — может быть, та самая холодная ярость, которая помогала ей выживать в самые трудные моменты. Она без труда подавила подступившие слёзы, спокойно сняла пальто и повесила его на крючок. Потом подошла к шкафу и достала большие мусорные пакеты.
— Что ты делаешь? — опешил юрист, отодвигая стул.
— Собираю вещи, — спокойно ответила Надя, открывая шкаф и начиная выкладывать на пол содержимое полок. — Точнее, собираю твой духовный вклад в наш семейный бюджет.
Она методично, без единой эмоции на лице, вывалила его вещи в мешок: носки, рубашки, старый свитер, который она ему связала пять лет назад, документы, книги.
— Вот твои носки, которые я стирала десять лет, — приговаривала она, не повышая голоса. — Вот подушка, на которой ты лежал, пока я работала на трёх ставках. А вот твой флакон с чужим парфюмом, который тебе подарила твоя «инвесторша». Иди, забирай.
— Ты что творишь, с ума сошла? — Олег вскочил со стула, его лицо побагровело.
— Я тебя выписываю из своей жизни и из этой квартиры, — Надя упёрла руки в бока и посмотрела на мужа с таким презрением, что он попятился. — Суд решит, что будет с Димой. Если ты попытаешься отнять у меня ребёнка, я пойду в полицию и расскажу всё, что знаю о твоих таинственных инвесторах. А я, знаешь ли, очень наблюдательная и запоминающая. Может, им будет интересно узнать, откуда у безработного Олега Громова вдруг появились деньги на итальянский костюм и новую машину.
Олег с адвокатом, не говоря ни слова, вышли в подъезд, прихватив мусорные пакеты. Надя закрыла дверь на все замки — на два, на цепочку, на щеколду — и тяжело опустилась на стул, чувствуя, как дрожат руки.
На следующий день в клинике случился очередной переполох. Калитин и Елена Эдуардовна суетились в коридоре, их голоса эхом разносились по всему этажу. Они привезли нотариуса — немолодого мужчину в строгом сером костюме, с безучастным взглядом и портфелем, набитым документами. Его лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме готовности соблюсти формальности и получить свой гонорар.
— Мишенька! — ворковала Елена Эдуардовна, поправляя мужу одеяло и укладывая подушку повыше. — Тут бумаги по доверенности, всего пара листов. Ты только подпиши, и мы тебя в санаторий отвезём. В Швейцарию, подышишь горным воздухом, отдохнёшь, наберёшься сил. А мы с Петей пока за клиникой присмотрим, чтобы ничего не развалилось.
Михаил Игоревич слабо застонал, откинулся на подушку и прикрыл глаза. Рука его дрожала крупной старческой дрожью.
— Лена, мне так плохо, — простонал он, еле ворочая языком. — Где ручка? Я ничего не вижу, в глазах двоится.
— Вот здесь, — Пётр Викторович подсовывал бумаги, пододвигая их поближе к кровати. — Ставьте подпись, босс. Вот здесь и здесь. И всё, мы вас больше не трогаем, отдыхайте.
Вершинин уронил ручку, извинился, попросил пить, закашлялся. Играл он гениально, и Надя, стоя в углу палаты, с трудом сдерживала восхищение. Елена Эдуардовна и Пётр Викторович многозначительно переглянулись, и на их лицах заиграли довольные улыбки. Они явно думали об одном и том же: некогда могущественный и хваткий бизнесмен на глазах превращался в беспомощного, немощного человека, не способного контролировать даже собственное тело. Идеальная картина для признания полной недееспособности.
Постояв ещё немного, заговорщики покинули палату, решив, что вполне обойдутся и без его подписи — главное, что нотариус видел его состояние. И только Надя знала всю правду целиком: и про притворство, и про антидот, и про то, что Вершинин уже несколько дней не принимает яд.
Звук равномерно пикающего кардиомонитора эхом разносился по полутёмной палате, создавая иллюзию тяжёлого состояния. Надя, склонившись над панелью управления, точными движениями вводила новые параметры в систему.
— Михаил Игоревич, я тут аппаратуру немного перенастроила, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от мерцающего экрана. — Теперь на центральном посту реанимации будут поступать данные о критическом падении сатурации и нестабильном пульсе. Для всех за пределами этой палаты вы находитесь в глубокой коме. Никто ничего не заподозрит.
Владелец клиники сидел на краю кровати, свесив ноги. В его движениях больше не было той наигранной возрастной слабости, а лицо, освещённое тусклым светом ночника, уже не было таким бледным и осунувшимся, как раньше.
— Спасибо тебе, Надя, — его голос звучал уверенно и глубоко, без намёка на болезненную хрипоту. — Если бы не ты, если бы не профессор Соболев, этот пик монитора сейчас был бы настоящим. Как он там, кстати, ваш гений-самоучка?
— Дмитрий Петрович ждёт нас на служебной лестнице, — ответила Надя, убирая шприцы в лоток. — Я принесла ему ваш запасной костюм, как вы и просили. Ух, вы бы видели его глаза, когда он надел нормальный галстук и пиджак. Он сказал, что снова почувствовал себя человеком, а не отработанным материалом.
— Он и есть человек, — твёрдо сказал Вершинин, застёгивая пуговицы на манжетах своей белоснежной рубашки. — Великий учёный, которого безжалостно растоптала система и завистливые коллеги. Ну что ж, пора заканчивать этот спектакль, Надя.
— Елена Эдуардовна и Пётр Викторович уже собрали совет директоров, — Надя взглянула на часы. — Да, они все в конференц-зале на третьем этаже. Я слышала, как Елена Эдуардовна отдавала распоряжение охране никого туда не пускать и отключить телефоны.
— Идеально, — Вершинин усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное, хищное. — Пусть все соберутся. Пусть каждый увидит их истинное лицо. Ты готова?
— Страшновато, если честно, — призналась Надя, и её голос чуть дрогнул. — Мой муж… он ушёл сегодня утром, сказав, что его ждёт триумф и огромные деньги за какое-то деликатное поручение. Так что я боюсь, что он тоже может быть там. Или где-то рядом.
— Не бойся, — Вершинин положил руку ей на плечо. — Я обещал тебе: ни один волос не упадёт ни с твоей головы, ни с головы твоего сына. Я сдержу слово, чего бы мне это ни стоило. Пойдём.
В просторном конференц-зале клиники повисло тяжёлое, давящее молчание. За длинным столом из красного дерева, покрытым зелёным сукном, сидели хмурые инвесторы и члены совета директоров. Кто-то нервно листал бумаги, кто-то крутил в руках ручку, кто-то перешёптывался с соседом. Во главе стола, на месте председателя, стояла Елена Эдуардовна. Молодая жена босса была облачена в глухое, но безупречно скроенное чёрное платье, подчёркивавшее её хрупкость и одновременно придававшее ей траурный, скорбный вид. В руках она нервно теребила кружевной платок, который то и дело подносила к глазам.
— Уважаемые коллеги, господа инвесторы, — начала Елена Эдуардовна, и её голос дрожал от наигранного волнения. — Состояние Михаила Игоревича, моего любимого мужа, критическое. Она опустила голову, создавая видимость глубокого горя. — Врачи только что сообщили мне, что дают ему не больше суток. Его сердце просто не выдержало колоссальных нагрузок последних месяцев.
— Что именно случилось с Михаилом Игоревичем? — нахмурился один из инвесторов, пожилой мужчина с седыми бакенбардами. — Нам сообщили, что он в реанимации, но подробностей никто не говорит.
— Мой любимый муж на грани между жизнью и смертью, — всхлипнула Елена Эдуардовна, опираясь руками на стол, словно у неё подкашивались ноги от горя. — Врачи дают ему уже не больше суток. Он почти впал в кому, показатели жизнедеятельности угасают с каждой минутой. Его бедное сердце, которое столько лет работало на благо нашей клиники, просто не выдержало.
— Это ужасная трагедия, — поддакнул голос Петра Викторовича, поднимающегося со своего места. Его бегающие глаза лихорадочно блестели, пальцы уже потирали друг друга в предвкушении скорой наживы. — Михаил Игоревич был для нас не просто руководителем, а отцом и наставником. Но мы не можем поддаваться эмоциям, как бы тяжело нам ни было. Клиника «Вита Нова» — это огромный механизм, в котором заняты сотни сотрудников. Миллионные контракты, подрядчики, поставщики, кредиты.
— К чему вы клоните, Пётр Викторович? — подозрительно прищурился другой член совета, женщина в строгом костюме и с тяжёлым взглядом.
— К тому, что счета могут быть заморожены со дня на день, если не будет подписей, — горячо заговорил Калитин, расхаживая вдоль стола и жестикулируя. — Подрядчики требуют оплаты, зарплату сотрудникам нужно перечислять, налоги платить. Согласно уставу нашей компании, в случае экстренной медицинской недееспособности учредителя, совет директоров обязан назначить временно исполняющего обязанности с полным правом финансовой подписи.
— Вы предлагаете передать бразды правления вам? — спросил кто-то из зала.
— Да, я предлагаю именно это, — Калитин выпрямился и окинул всех уверенным взглядом. — У нас на руках официальное заключение главного врача: кома необратима, шансов на восстановление нет. Елена Эдуардовна, как законная супруга и наследница, находится в глубоком шоковом состоянии и не может принимать взвешенных решений. Но она полностью доверяет мне оперативное управление.
Продолжение: