Предыдущая часть:
Уложив сына спать, Надежда села за старенький ноутбук, который гремел вентилятором и жужжал как взлетающий самолёт. Дима обнял подушку, укрылся одеялом с головой и тихо спросил из-под одеяла:
— Мам, а папа теперь злой волшебник? У него глаза как у того дядьки из новостей, который банк украл и потом в другую страну улетел.
— Спи, мой хороший, — Надя погладила его по голове, поправляя съехавшее одеяло. — Я тебя никому в обиду не дам, даже злым волшебникам. Я знаю одного очень доброго волшебника, правда, он немного потерялся в жизни. Но я его найду, обещаю.
За окном давно стемнело, завывал ветер, где-то лаяла собака, а Надя всё обзванивала бывших однокурсников. Многие номера уже были недействительны — время не щадит никого. Кто-то не брал трубку, а кто-то, услышав вопрос, раздражённо бросал в трубку:
— Дмитрий Петрович Соболев? Да его же выгнали с позором лет десять назад. Говорят, спился окончательно. Бомжует где-то в районе старого автовокзала. Забудь, Надя, мёртвый груз, не трать время.
Но она не забыла. Она помнила его лекции — не просто сухое изложение материала, а настоящие спектакли. Профессор Соболев не отчитывал тему, он рисовал мелом на доске целые миры, где молекулы сражались с токсинами, а химия превращалась в захватывающий детектив с неожиданной развязкой.
«Дмитрий Петрович, — шептала она, надевая старенькую, но тёплую кофту под пальто, — вы настоящий гений, вы меня многому научили. И вы мне очень нужны сейчас, как никогда».
Старый сквер возле автовокзала встретил её сырым ветром и запахом прелых листьев, смешанным с дешёвым табаком и бензином. Утро только занималось, серое, неприветливое, небо висело низко, обещая дождь. Надя прошла мимо ряда потрёпанных киосков с яркими вывесками и вдруг услышала грубый гогот и звон разбитого стекла.
— Дед, ты что, глухой совсем? — раздался молодой, наглый голос. — Сумку гони, пока ноги целы. Там небось заначка на пузырь, не жмись.
Трое подростков в капюшонах обступили сгорбленную фигуру, сидевшую на лавочке. Дедуля в засаленном, но когда-то явно дорогом драповом пальто прижимал к груди потёртый кожаный портфель с потускневшей пряжкой. Очки с треснутым стеклом сползли на кончик носа, руки мелко тряслись.
— Не трогайте, — голос мужчины был глухим, простуженным, но в нём звучала не мольба, а странное, неуместное в такой ситуации достоинство. — Это не деньги, это справочники. Для науки нужны, а не для ваших забав.
— Да кому ты брешешь, старый хрыч? — замахнулся парень в капюшоне, и в его руке блеснуло что-то металлическое.
Надежда, не раздумывая ни секунды, шагнула вперёд. Страха не было — только холодная ярость, знакомая ей ещё с работы, когда в отделение привозили буйных пациентов или пьяных дебоширов. Она знала, что таких хулиганов нельзя показывать слабость.
— А ну отошли от него, — сказала она громко и чётко, не повышая голоса, но так, что каждый звук повис в утреннем воздухе. — Вон полицейская машина стоит за углом, я видела, когда шла. Так что у вас три секунды, чтобы я не закричала.
Подростки, не ожидавшие такого напора от невысокой женщины с внешне добрым лицом и усталыми глазами, на мгновение растерялись. Но стоило Надежде набрать в грудь воздуха побольше, готовясь закричать что есть мочи, как хулиганов словно ветром сдуло — только кроссовки замелькали между деревьями.
— Вот же! — пробормотала Надя, переводя дыхание и поворачиваясь к дедушке. — С вами всё в порядке? Они не задели вас, ничего не украли?
Она осеклась на полуслове. Из-под треснутых очков на неё смотрели знакомые, когда-то ярко-синие, а теперь выцветшие, но всё ещё проницательные, цепкие глаза. Профессор Соболев. Узнаваемые скулы, высокий лоб, морщины, изрезавшие лицо, но главное — тот самый взгляд, который когда-то заставлял студентов бояться экзаменов больше, чем пожара.
— Спасибо, милая, — прохрипел он, поправляя портфель и приглаживая растрёпанные седые волосы. — Молодёжь нынче нервная пошла, совсем берега потеряли. А вы смелы, не каждому такое под силу. Только зря так рисковали из-за меня. Всё равно я никому не нужен, даже грабителям от меня одни убытки.
— Нет, Дмитрий Петрович, — Надя присела перед ним на корточки, заглядывая в лицо, и её голос дрогнул. — Вы мне очень нужны. Вы один можете мне помочь, больше некому.
Дедуля вздрогнул, будто его током ударило. Он всмотрелся в её лицо, прищурился, сдвинул брови, и в глубине его выцветших глаз что-то затеплилось — искра узнавания, искра памяти.
— Надежда Громова, третья аудитория, пятый ряд, — сказал он тихо, и в его голосе прорезались прежние, профессорские нотки. — Та, что разбила колбу с реактивом Гриньяра и чуть не устроила эвакуацию всей химической лаборатории. Я тебя запомнил, потому что ты тогда не растерялась и первой начала засыпать песком. Молодецкая реакция.
— Та самая, — Надя улыбнулась сквозь подступившие слёзы, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Дмитрий Петрович, пойдёмте. Тут за углом киоск с горячим кофе и пирожки с капустой. Мне нужно срочно с вами поговорить. Речь идёт о жизни человека, может быть, не одного.
Они сидели на той же лавочке, под чахлым тополем. Профессор, кутаясь в пальто, с жадностью пил обжигающий кофе из пластикового стаканчика. Его руки дрожали — то ли от холода, то ли от давней, въевшейся в кровь пагубной привычки, от которой он так и не смог избавиться.
Надя достала из сумочки сложенный вчетверо листок, расправила его на колене и протянула учителю.
— Я знаю, вы можете отказаться, — начала она осторожно, подбирая слова. — И знаю, что медицина обошлась с вами несправедливо, выкинула на обочину. Но мне просто не к кому больше идти, Дмитрий Петрович. Моего начальника хотят убрать медленно, чтобы никто не догадался. Официальная токсикология разводит руками, потому что вещество не входит в стандартную панель анализа. А те, кто его лечат, сами же его и травят. Я видела результаты, я знаю, что это яд.
Бывший профессор молча взял лист. Порывшись в портфеле, он извлёк оттуда древние, перемотанные синей изолентой очки в металлической оправе и водрузил их на нос. С минуту он просто водил глазами по строчкам, шевеля губами, вникая в цифры и термины. Потом его лицо изменилось. На нём проступили резкие, жёсткие черты учёного, привыкшего докладываться до сути.
— Надя, — сказал он, снимая очки и глядя на неё в упор. — Ты хоть понимаешь, во что ввязалась? Это алкалоид редкой лианы, которая растёт только в двух местах на земле. В учебниках его называют «слёзы сельвы». Его действие почти невозможно отличить от обычной сердечной недостаточности. Сердце просто устаёт и останавливается. Никаких других симптомов, никаких подозрений. Идеальное убийство для тех, кто знает, что делает.
— Я так и знала, — выдохнула Надя, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Я чувствовала, что это не болезнь. А антидот? Дмитрий Петрович, миленький, скажите, что он существует.
Соболев снял очки и устало потёр переносицу, на которой остались красные следы от оправы:
— Теоретически — да. Ты же помнишь мой курс, принцип конкурентного ингибирования. Нужен агонист, который вытеснит яд из клеток-мишеней. Конкретно для «слёз сельвы» это синтетически модифицированный аналог. Препарат сложный, дорогой, но синтезировать его можно.
— Боже, — прошептала Надя, хватаясь за голову. — Это же препарат из категории «А». Строгая отчётность, учёт по ампулам, контроль на каждом этапе. Где ты его возьмёшь, Дмитрий Петрович? В аптеке не продаётся.
Профессор лишь развёл руками. Надя закусила губу, размышляя ровно секунду. А потом сказала то, о чём сама не ожидала услышать:
— Я старшая медсестра частной клиники Вершинина. У меня есть ключи от сейфа строгой отчётности и доступ к препаратам, которые обычным сёстрам не положены.
Соболев помолчал, потом медленно кивнул, и в его глазах зажёгся огонь азарта.
— Ну а тогда с меня всё остальное, — решительно кивнула Надя. — Я сниму вам комнату где-нибудь на окраине, чтобы вас никто не нашёл и не трогал. Вам обязательно нужно выспаться, привести себя в порядок, переодеться, побриться — чтобы в академии не задавали лишних вопросов. Вы должны выглядеть как профессор, а не как бездомный.
Профессор долго на неё смотрел — так долго, что Надя уже начала бояться, не переборщила ли, не спугнула ли его своей откровенностью. А потом он сделал то, чего она никак не ожидала. Он протянул свою грязную, в возрастных пятнах и потрескавшейся коже руку и осторожно погладил её по щеке, как когда-то давно гладила мама.
— Ты так похожа на свою маму, — сказал он тихо. — Такая же упрямая, когда дело касается спасения других. И такая же бесстрашная, хотя сама этого не замечает. Ладно, попробуем сотворить чудо. Но мне нужно оборудование, Надя. Я не могу синтезировать сложный пептидный аналог в кастрюле на кухонной плите, как борщ. Нужна настоящая лаборатория. Центрифуга, хроматограф, вытяжка, реактивы.
— В нашу клинику нельзя, — Надя покачала головой, и её лицо омрачилось. — У Петра Викторовича везде свои люди, камеры, он всё контролирует. Если узнает — нам конец.
— Туда и не надо, — профессор задумчиво потёр подбородок, и в его глазах зажёгся знакомый огонь азарта. — Мой бывший аспирант Рома сейчас заведует кафедрой фармакологии в медицинской академии. Он обязан мне своей диссертацией, карьерой, первой публикацией — всем, что у него есть. Ради старого учителя, надеюсь, он закроет глаза на инструкции и пустит нас поработать на пару ночей. Потихоньку, никому не говоря.
Следующие дни превратились для Надежды в настоящую гонку на выживание — без права на ошибку, без права на отдых. На свои отпускные деньги, которые она годами копила на море для Дмитрия, она сняла крошечную, но чистенькую комнату в старом общежитии на окраине города. Стены там были тонкими, пахло капустой и стиральным порошком, но зато никто не задавал лишних вопросов. Купила профессору новую рубашку, брюки, очки в нормальной оправе и даже галстук — скромный, тёмно-синий, без рисунка.
И когда Дмитрий Петрович вышел из ванной, чисто выбритый, с аккуратно причёсанными седыми волосами и в новой одежде, Надя ахнула, не скрывая восхищения. Перед ней стоял хоть и измождённый, но статный, подтянутый седовласый учёный с умным, проницательным взглядом. От образа бездомного, которого она нашла на лавочке, не осталось и следа.
— Не смотри на меня так, — проворчал мужчина, поправляя воротник рубашки и чувствуя себя явно не в своей тарелке. — Я не музейный экспонат, Надя. Я просто старый человек, который пытается вернуть себе то, что потерял много лет назад. Рома отдал мне ключи от лаборатории на эти выходные, но основу синтезировать из воздуха я не смогу. Мне нужен тот самый базовый препарат в ампулах с маркировкой для инъекции в коронарные сосуды. Справишься?
— Справлюсь, — твёрдо сказала Надя, хотя внутри всё сжималось от страха.
В клинике она буквально ходила по лезвию ножа, каждую минуту ожидая подвоха. Елена Эдуардовна, молодая жена босса, как назло, стала появляться на этаже чаще обычного — цокала дорогими туфлями по коридору вип-отделения, заглядывала во все палаты, задавала вопросы медсёстрам, интересовалась, кто и когда заходил к Михаилу Игоревичу.
— Надежда! — пропела она однажды, заглянув в процедурную, где Надя перебирала ампулы. — Вы не переживайте так за Михаила Игоревича. Я вижу, как вы к нему относитесь, и мне это очень приятно. Но ему становится только хуже, вы же сами видите. Мы с Петром Викторовичем уже лучших светил из-за границы вызвали, пусть посмотрят. А вам, наверное, тяжело на него смотреть. Всё-таки столько лет вместе проработали, почти как родные стали.
— Я справлюсь, — ответила Надя с вежливой улыбкой, пряча за спиной пустую ампулу, которую только что подменила на физиологический раствор. — Медсёстры, Елена Эдуардовна, — народ ко всему привычный. У нас профессия такая — не нюни распускать, а работать.
— Ах, оставьте, — Елена Эдуардовна поправила бриллиантовую серёжку, и на её лице заиграла сладкая, приторная улыбка. — Вы же тоже женщина, Надежда. Наверняка вам хочется свободы — от больных, от этих противных запахов, от вечных дежурств. Пётр Викторович говорил, что ваш муж очень перспективный человек, у него какие-то большие проекты. Может, вам стоит уйти из клиники, заняться семьёй, домом? Мы вам хорошее выходное пособие дадим, не обидим.
— Нет, спасибо, — возразила Надя, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. — Мне нравится моя работа, я не представляю себя без неё.
Она поняла: её пытаются спровадить, убрать с дороги. Видимо, заговорщики чувствуют угрозу — или просто решили подстраховаться, убрав всех, кто может что-то заподозрить.
В тот же вечер, пробравшись в палату босса, она в очередной раз меняла капельницу. Руки двигались чётко, отработанно, но душа при этом уходила в пятки от страха. Система видеонаблюдения в палате, как Надя знала, была отключена уже несколько месяцев — якобы на ремонте. К счастью. В палате царил полумрак, только тускло горел ночник у кровати, да пикал кардиомонитор.
Вдруг дверь резко распахнулась без стука.
— Громова.
На пороге стоял Пётр Калитин. Его лысина блестела от пота, рубашка под пиджаком взмокла у воротника. Глаза бегали, как у загнанного зверька.
— Что вы здесь делаете в неурочное время? — спросил он, входя в палату и оглядываясь по сторонам. — У вас же другие обязанности по графику.
Надя заставила себя не вздрогнуть, не выдать себя ни одним движением. Она медленно повернулась, держа в руках пустой шприц, и спокойно посмотрела на заместителя.
— Добрый вечер, Пётр Викторович. Проверяю катетер, чтобы не забился. У Михаила Игоревича сегодня было небольшое падение давления, я корректирую инфузию. Вам что-то нужно?
— Катетер? — Он подошёл вплотную, вглядываясь в капельницу, и его глаза сузились. — Я сам могу проверить. Свободны, Громова. Идите в ординаторскую, заполняйте журналы. И чтобы я больше не видел вас здесь без моего разрешения.
— Как скажете, — Надя аккуратно положила шприц в лоток и вытерла руки салфеткой. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но голос оставался ровным. — Только я заметила, что система видеонаблюдения барахлит. Вызвала техника. Он завтра придёт, обещал с утра.
— Какая ещё система? — насторожился Калитин, и его лицо перекосилось. — Я ничего не знаю ни о какой системе.
— Видеонаблюдение в палатах, — спокойно соврала Надя, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргать. — Михаил Игоревич сегодня жаловался, что чувствует себя одиноко, и попросил, чтобы за ним присматривали. Я подала заявление на восстановление камер в палате — для его же безопасности, как положено по протоколу. Главный врач уже подписал.
Лицо Петра Викторовича перекосило, но он быстро взял себя в руки, выдавив подобие улыбки.
— Не стоит беспокоить пациента по пустякам, Громова. Я сам разберусь с техниками. Идите.
Продолжение :