Продолжение записок Бернгарда Леопольда Франциска Таннера о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году
За благоприятной ночью следовал не менее благоприятный день: стоял уже почти май месяц. Весело проехали мы милю; виднелся уже и пресловутый четырёхугольный ров, выкопанный по распоряжению воинственного короля польского Сигизмунда для означения границы его владений и названный им Поляновце (Polanovce).
За рвом идет дорога, свыше меры испытывающая иноземное терпение как лужами и глубокими топями, так и плохими гатями, настланными из толстых бревен, почти непроходимая.
От слишком сильной тряски экипажей, сиятельному князю было трудно ехать в карете по таким гатям, коих я насчитал больше 35; он велел гайдукам нести себя в кресле, а мы, дворня, охотно шли пешком, окружая его и толкуя "о жалком состоянии пути"; наконец, поздно добрались, через 3 мили, до Семлева, где, сильно уставши, закусили и провели ночь спокойно.
23 апреля 1678 г. На другой день был праздник великого патрона Польши и Чехии св. Адальберта, который мы по обыкновению встретили с особым торжеством, а затем опять пришлось мучиться по гатям, о чем говорено выше.
Дорога тут устлана 53 гатями, иные в полмили, а две так и в целую милю.
От одной из них грозила общая опасность повозкам: устроенная на порядочной реке, она не выдержала грузовой повозки воеводы, стала разрушаться, и передняя лошадь попала уже в воду; она наделала бы беды и больше, если б вовремя не подперли ее крепкими бревнами, при чем лошадь спаслась, когда обрезали постромки и дали ей плыть свободно.
Благополучно добравшись, наконец, до Вязьмы, мы были, по назначению пристава, размещены по более значительным домам в предместье (в город нас не пустили) для отдыха, который неожиданно затянулся надолго (приходилось дожидаться нового пристава, который заботился бы о послах и по приказу великого князя (здесь царя Федора Алексеевича) проводил бы в безопасности до места).
Путь от Вязьмы до Москвы
Город этот лежит за рекой Вязьмой, от коей и получил свое имя. На ней наведен мост, деревянный, но прочный, при начале которого построена у них гостеприимная для путников корчма (называемая у москвитян кабаком).
Город обнесен, по обыкновению, деревянными стенами, с несколькими башнями и ходами кругом, выстроенными тоже из дерева; за ними видны были всего две церкви, да по обыкновению, деревянные же дома. Большие предместья, по вязкости почвы, вымощены здесь круглыми брёвнами, по коим очень неудобно ходить; тут-то, вокруг помещения послов, наш пристав и разместил нас.
Церкви у них деревянные, с башенкой, выстроены довольно красиво; при них есть, как я заметил, и каменные, поменьше, куда они ходят обыкновенно зимою.
Меня поразило, что в помещении моего князя хозяйка, незадолго перед тем родившая ребенка, убаюкивала его не на руках, а в привешенной к потолку на 4-х веревках люльке и кормила его коровьим молоком, - истинно варварски: сверху, от тех веревок, свешивалась веревочка с привязанным к ней рожком, откуда выставлялась коровья соска.
Мать наливала в рожок тёплого молока, которое через отверстие внизу проходило в соску, и эту-то соску, почерневшую от долгого употребления, издававшую тяжелый запах и сгнившую наполовину, вкладывала ребенку в рот; привыкнувший к ней ребенок, сам подставлял рот и сосал теплое молоко, которое на дню, часто, в случае недостачи, подливалось.
Мы выражали неудовольствие особенно потому, что "соска, от долгого употребления, издавала очень тяжелый запах, и неоднократно упрекали мать в бесчеловечии, но она только и отвечала: таков у нас обычай".
Ребенку, который уже начал ходить без помощи няньки, мать обыкновенно привешивает на шею несколько погремушек, чтобы по их звуку можно было его отыскать в случае, если он заблудится, как мы навешиваем на шею скотине что-нибудь звенящее на случай, если она отобьется от стада.
Пристав снарядил в Москву гонца со списком всех нас; так как тот запоздал, то нам и пришлось промешкать здесь несколько дней, пока не приехал наконец высланный от великого царя на встречу новый пристав в пышном одеянии, с длинной бородой (здесь Никифор Сергеевич Ефимьев).
Принимая послов, он просмотрел список всех ехавших, соответствует ли "на деле ему число лиц", и отослал прежнего пристава в Смоленск. При отъезде его, щедрый мой князь, подарил ему в благодарность золотую саблю.
Новый пристав, ради препровождения времени, разрешил побывать за городом, и послы ездили в старинный большой дворец, отстоящий в четверти мили. Нам позволили осмотреть этот дворец, по их обыкновению весь деревянный, расположенный на горе.
Рассказывали, что некогда, во время чумы в Москве, здесь нашла себе убежище супруга великого князя (Алексей Михайлович), тут же кончила жизнь и была погребена (?). Потому-то и доселе, никто из москвитян не дерзает войти сюда из почтения к своей государыне. Так велико уважение у них к государям.
Надо было еще дожидаться от великого князя ответа, когда нам выезжать. 4 мая пристав наконец уведомил, что "пора отправляться", и мы, в надлежащей мере снабженные их кормами, благополучно тронулись в путь.
Ведомые приставом, мы ехали близ стен Вязьмы. Все жители высыпали поглядеть на нас и провожали "благими пожеланиями".
Проехав немного, глядим - снова начались ужасные леса, глубокие топи, плохие гати. Сделав, по сквернейшей дороге, 2 мили к востоку, мы в лесу выбрали поляну, натаскали, для устройства лачужки, хвороста и на земле обедали, на земле и спали; послы удалились в свои палатки. Отсюда до Можайска, на расстоянии 22 миль, только и есть один город да одно селение.
Выстрелами из ружей, отдававшимися по лесу, москвитяне нас, на этом первом ночлеге, развеселили, и возбужденные поляки, паля из ружей да соревнуясь друг с другом за чаркой, запировались за полночь.
Несмотря на попойку и бессонную ночь, мы на другой день до полудня сделали 4 мили и за неимением корчмы по дороге, где бы позавтракать, потребили вместо завтрака, что было у нас на кухне, в приятной местности, где гайдуки из земли устроили подобие стола.
До Царева-Займища проехали мы еще 3 мили. После пожаров, превративших его почти в деревню, город снова поднялся. Среди площади находится в нем церковь да один кабак. Здесь переночевали 5 мая.
6 мая после завтрака, благодаря хорошей дороге, еще до ночи сделали 5 миль; приютом послужила нам приятная поляна. Поляну разделили так, что лучшая ее часть была предоставлена сиятельному князю, вторая - воеводе, третья - секретарю посольства, четвертая - приставу (к каждому примкнула и своя дружина); неподалеку были и драгуны обоих послов, назначенные для общей охраны.
Все, кому угодно было, разложили костры, у коих, чтоб было веселей ночью, играла и музыка.
Утром, после 4-х миль по лесам да по гатям, встретилась еще поляна, называемая туземцами Островок (Ostrowik), орошаемая светлым ручейком, где пристав, во время завтрака с послами, затягивая время, уговорил и ночевать.
Всю ночь была сильная гроза; к утру все мы промокли до костей. По грязи и по лужам пришлось проехать 3 мили; в полдень, однако же, когда несколько разгулялось, мы прибыли в усадьбу Ельню, расположенную на горе. Позавтракав тут, мы еще через 3 мили достигли города Можайска. В город нас опять не пустили; мы заняли предместье.
Можайск обнесен каменными, но за ветхостью, уже развалившимися стенами; он имеет предместье, где много лавок. Народ предан пьянству: две корчмы (тогда как в каждом городе обыкновенно бывает по одной), называемым у них, как я говорил, кабаками, всегда полны пьянчуг.
Этот люд заячьего благородства: боится, даже одного, строгого взгляда, впрочем, лишен всякого человекоподобия. Тут снова пришлось промешкать несколько дней в ожидании разрешения великого князя. Наконец 12 мая, после торжественного завтрака по случаю предстоявшего окончания наших томлений, мы двинулись в путь с более весёлым духом.
У москвитян миля называется верстой, каковых четыре составляют нашу одну. Итак, через 12 верст или три наших мили от Можайска нам опять встретилась приятная поляна для отдохновения, где мы из хворосту воздвигли лачугу (по-ихнему шалаш), чтобы удобнее было спать.
На утро, продолжая путь через Шелковку (где только несколько лачуг среди леса) и через Часовню (где три лачуги), мы, сделав 5 миль, доехали до города Кубинского, куда нас впустили.
Тут мы пробыли целые сутки, а на следующий день, перешед речку Татарку, проехали 3 мили; на очень приятном месте, среди елового леса, в шатре, посольскими священниками совершена была служба; потом мы позавтракали и с этих пор возникли уже надежды, что "дорога будет лучше".
В полумили отсюда проехали мы старинный монастырь Вяземы (здесь нынешний храм Спаса Преображения (ред.)), обнесенный каменной стеною, окруженный большим прудом, украшенный, кроме того, мостом, тоже каменным.
Остальные 4 мили сделали мы по совершенно ровной дороге, среди приятной зелени. Вдали по окрестностями всюду виднелись прекрасные хоромы и церкви. Мы сделали привал 14 мая в избушках села Мамонова, где и князь получил от короля польского письмо, привезенное московскими верховыми. Верховые ездили постоянно между Москвой и Смоленском - один из Москвы в Смоленск, а другой обратно, так что мы каждую неделю попеременно посылали и получали письма.
Ровность дороги, красивое местоположение, частые строения - все указывало нам, что Москва недалеко. Чтобы удобнее устроить въезд в Москву, пристав своротил здесь на 15 верст в сторону и провел все посольство в Строгино, куда прибыли мы полдень.
В миле отсюда пересекла нам дорогу река Москва, текущая городом. Переправясь, мы должны были еще миновать большую деревню Щукино. Отсюда провели послов со всеми их спутниками за 2 мили к тому, деревянному подворью, которое воздвигли когда-то предшественники великого царя "для удобства послов и похвальбы городом Москвой" (оттуда уже виднелись золоченые башни, дворцы и прочее великолепие). Так как Москва, куда мы ехали с такими затруднениями, была всего в полутора мили, то все развеселились и забыли о том, что дотоле пришлось испытать.
Торжественный въезд в Москву
Послы имели 2 дня для приготовления к въезду в город - 15 и 16 мая. Готовили экипажи, чистили всех лошадей, особенно фрисландских, и водили их по двору нашего подворья для того, чтобы они явились в приличном виде и выступали мерным шагом (при торжественном въезде на них особенно рассчитывали).
Посольские чиновника и прочие спутники старались одеться попышнее; сами послы готовились явиться во всем блеске. Когда все было готово для торжественного въезда, из числа московских вельмож приехали 2 всадника с многочисленной свитой и привезли послам "от великого князя разрешение въехать в город".
Въезд в великую метрополию Московии (называемую по-ихнему столицей) происходил 17 мая в 10 часу утра, при множестве зрителей, в следующем порядке.
- Сначала выслали вперед, как делалось это и в других городах 500 телег, забранных под посольскую кладь в Можайске. Нагруженные ящиками и разным скарбом, они начинали посольское шествие;
- не в очень дальнем расстоянии от них длинным рядом следовали пары, тройки, четверни и многочисленный подводы шляхты, перечислять которые было бы долго.
- Затем тихим шагом двигались повозки с кухонным скарбом; ехали и другие повозки, которые я выше назвал "караван", сиятельного князя, крытые желтым сукном ясновельможного воеводы полоцкого, крытые красным, с коврами, гардеробом и комнатным убранством, в 6 лошадей каждая;
- три трубача да литаврщик ясновельможного воеводы в красном немецком одеянии с золотой бахромой, сидя на благородных конях, здесь громко играли впереди отряда из 60 драгун, одетого тоже в красное и обращавшего на себя общее внимание.
- Затем ехали 2 дорожных экипажа послов, в 6 лошадей каждый; в одном ехали посольские священники, в другом посольский врач (он был одет по-немецки; к нему присоединился и я в такой же одежде, не найдя себе места между поляками);
- потом ехала карета ясновельможного воеводы, вся блиставшая золотом, везомая 6 крапчатыми лошадьми в золотой сбруе, с развевающимися красными шелковыми лентами на головах.
- За ними следовали 18 нарочно взятых для парадности коней под персидскими, богато убранными сапфирами и дорогими камнями седлами, резвясь и играя: четыре последних, хотя и спутанные верёвкой по ногам и ведомые кроме того конюхами, обращали однако на себя особенное внимание зрителей благородной и величавой статью.
- За ними вереница спутников и посольских чиновников, человек наверное во сто, ехала на горделивых конах.
- Наконец в далеком от них расстоянии три одетых по-польски трубача торжественными звуками возвещали о шествии послов, идя далеко впереди посольской кареты.
- В ней ехали послы: сиятельный князь Михаил Георгий (здесь Михаил Ежи Чарторыйский), князь на Клевани;
- воевода волынский, староста велижский, великий посол королевства польского; ясновельможный пан Ян Казимир Сапега, воевода полоцкий, посол великого княжества литовского;
- наияснейший пан Комар, судья оршинский, секретарь посольства;
- московский пристав Никифор Сергеевич Ефимьев сопровождавший посольство.
Карета нарочно для этого купленная, в Братиславе, на средства князя внутри она была вся обита красным атласом, а на крыше, с внутренней стороны, было множество золотых и серебряных петелек, украшение, не виданное москвитянами; все железо на ней было позолочено и придавало ей огромную ценность.
Карету везли 6 фрисландских лошадей в золотой же сбруе, с султанами из белых перьев па голове; они выступали горделиво, придавая процессии много торжественности и, испуская благородное ржание, казалось, точно реяли по воздуху.
Со стороны князя шли 12 гайдуков в одежде ярко-красного цвета с серебром; шестеро других в такого же цвета одежде шли при ясновельможном воеводе с секирами на плечах, называемыми у поляков обухами; по сторонам послов ехало верхом еще 24 спальника, обращавшие на себя внимание благородством коней и ярко-красным цветом одежды.
Позади следовало до 300 разного рода слуг в новой одежде. Следовавший за ними отряд телохранителей сиятельного князя замыкал посольское шествие.
На эту процессию, выступившую в открытое поле с подворья, народ, благодаря необычайной пышности этого посольства, сошелся глазеть в таком множестве, что едва можно было проехать.
Между тем пришло известие, что "спешить нам нечего, а надо ехать самым медленным шагом, чтобы не предупредить выезда из города тех, которые по приказу царя готовились идти нам навстречу". Мы медленно подвигались вперед, пока не пришло известие, что "все готово и что послов ожидают".
Продолжение следует