В полдень он случайно признался в любви на весь колхоз.
А начиналось всё тихо: в радиоузле пахло нагретым железом и немного мышами — мыши жили в углу за шкафом и радисту Коле не мешали, потому что Коля их не замечал. Он вообще мало что замечал в последние три недели, кроме Тани Сорокиной с фермы номер два.
Таня проходила мимо радиоузла каждое утро — в шесть пятнадцать, с бидоном, в резиновых сапогах, с косой через плечо. Косу она убирала небрежно, и несколько прядей всегда выбивались — Коля это знал точно, потому что три недели смотрел в щель занавески.
Говорить с ней он не мог.
Нет, физически — мог. Голосовые связки работали, Коля проверял каждое утро:
«Внимание, говорит радиоузел колхоза „Заря коммунизма“. Доброе утро, товарищи!» — и голос выходил ровный, уверенный, почти как у Левитана. Председатель Захар Иванович даже похвалил на первой неделе:
— Вот это голос. Людям приятно просыпаться.
Но стоило Тане оказаться рядом — всё. Коля превращался в немой репродуктор.
На прошлой неделе они столкнулись у колодца. Таня сказала «здравствуй». Коля сказал «угу» и уронил ведро.
Сегодня он решил: надо репетировать.
Дело было в понедельник, в половине первого. После обеденного эфира — объявлений, сводки надоев и поздравления Пелагее Кузьминичне Рыловой с пятидесятилетием — народ разошёлся по домам, на улице стало тихо, и в радиоузле можно было говорить вслух без страха быть услышанным.
Коля откинулся на спинку стула. Пультовые лампочки тихо светились. За окном стрекотали кузнечики.
— Таня, — сказал он в пространство.
Пауза.
— То есть Татьяна. Татьяна... как тебя по батюшке?
Он не знал отчества. Это был провал. Взял карандаш, написал на промокашке: «Узнать отчество».
— Ладно. Таня. Я хотел тебе сказать... то есть давно хотел... то есть не давно, а три недели, но это всё равно...
Встал, прошёлся.
— Ты очень... то есть мне нравится, как ты... нет, это глупо.
За окном прошла курица, посмотрела с достоинством и ушла.
— Таня, — начал Коля снова, и теперь в голосе появилось что-то твёрдое. — Я радист. Мне по должности положено говорить ясно. Поэтому скажу прямо: ты мне нравишься. Очень. С первого дня. С того дня, как я тебя увидел у конторы с ведром — ты тогда ещё поспорила с Авдотьей Павловной насчёт надоев и оказалась права. Я стоял и думал: вот человек, который знает, что говорит. Таня, я не умею говорить такие слова, но я...
И тут он посмотрел на пульт.
Красная лампочка «Передача» горела.
Коля сел.
Он встал.
Он снова сел.
Лампочка горела спокойно, ровно, как ни в чём не бывало.
Сколько она горит, Коля не знал. Нажал кнопку, отключил эфир, и в наушниках наступила такая тишина, какой, наверное, не бывает нигде, кроме как после очень большой глупости.
У колодца, где обычно собирались четыре бабки — Матрёна, Дарья, Нюра и примкнувшая к ним Фрося из крайнего дома, — в этот момент стояло уже шестеро. Шестой была Зинаида Петровна из сельповской кассы, которая забежала взять воды и осталась.
— Колька-радист, — Матрёна кивнула убеждённо. — Голос его.
— Да кто ж ещё. Он один там сидит.
— Про кого говорит-то? — Зинаида Петровна спросила, хотя прекрасно знала.
— Про Таньку Сорокину. С фермы номер два. Хорошая девка.
— Ведро с надоями, — уточнила Фрося, словно это меняло дело.
— Ну и что — ведро. Зато правду знает. Он правильно сказал.
Из репродуктора на столбе уже несло что-то неразборчивое — Коля, видимо, отключился. Бабки помолчали.
— Надо бы помочь.
— Это как?
— Девке цветы несут обычно. А он там сидит, красный небось.
Нюра уже смотрела на палисадник у соседского забора. Кто‑то вздохнул:
— Жалко парня. Сгорит от стыда же.
В конторе Захар Иванович прервал совещание по итогам второго квартала на том месте, где бухгалтер Семён Авдеевич собирался огласить цифры по сену. Прибавил громкость у настольного репродуктора. Репродуктор уже молчал.
— Это что было? — агроном Воронин смотрел в стол.
— Эфир.
— Это не эфир. Это объяснение в любви.
— По колхозному радиоузлу, — добавил Воронин. — Это, между прочим, государственное имущество. Нецелевое использование.
Захар Иванович поднял на него глаза.
— Семён Авдеевич, — произнёс он негромко, — ты когда последний раз влюблялся?
Семён Авдеевич открыл рот, закрыл. Что-то там, видимо, было — давно, в другой жизни, и сейчас оно сидело тихо и не просилось наружу.
— Сено никуда не денется, — сказал Захар Иванович. — Продолжим в три.
Воронин хмыкнул — не зло, скорее растерянно, — и начал перекладывать бумаги. Теперь цифры по сену казались ему как‑то подозрительно мелкими по сравнению с тем, что только что прозвучало на всю деревню.
Авдотья Павловна, которую Коля упомянул в своей несчастной речи, узнала обо всём от Зинаиды Петровны раньше всех. Постояла у своего крыльца, поджав губы.
— Ну и что с того, что она тогда оказалась права насчёт надоев, — сказала она в пространство. — Я тоже права бываю. Каждый день.
Помолчала, глядя на свои ровные грядки, как на строевой смотр.
Но цветов с огорода всё-таки нарвала — не много, три стебля, сунула Нюре молча, без объяснений, и пошла по своим делам.
Таня Сорокина узнала обо всём в половине второго — к ней прибежала соседская девчонка Верка, влетела в сени и выпалила всё разом, включая про ведро, и про первый день, и про то, что бабки уже нарвали цветов, и что Авдотья Павловна тоже дала, хотя поджимала губы.
Таня постояла у окна.
Потом пошла к зеркалу.
Потом вернулась к окну.
В стекле отражалась знакомая до скуки коса, то самое ведро у двери и лицо, которое с утра ещё просто шло мимо радиоузла, а теперь, похоже, стало «Таней из радиоузла» для всей деревни.
Потом сняла рабочий передник, надела тот, который получше, и пошла.
Коля в это время думал о переводе.
Не потому что хотел уезжать — нет, за три месяца он к деревне привык, и к мышам за шкафом привык, и к Захару Ивановичу, и к утренним трансляциям. Но после такого конфуза оставаться было... затруднительно.
Составлял в уме заявление: «Прошу перевести меня в связи с производственной необходимостью...» — и понимал, что никакой производственной необходимости нет, что это будет третий перевод за год, и что мама спросит.
От этого становилось особенно стыдно — не за радиоузел даже, а за то, что снова сбежит вместо того, чтобы хоть раз договорить фразу до конца.
В дверь постучали.
— Открыто, — Коля решил, что это Захар Иванович, и приготовился.
Дверь открылась.
На пороге стояла Таня. В руках у неё был букет — ромашки, васильки, что-то розовое с огорода, три стебля с чужой грядки и ветка со двора, которую явно сунули второпях. Букет был большой, разношёрстный и пах сразу четырьмя огородами.
Коля встал.
— Это тебе. От деревни.
— А, — сказал Коля.
— Матрёна Ивановна очень извинялась, что без ленточки. Говорит, не нашла сразу.
— А, — сказал Коля.
Таня поставила букет на пульт, рядом с микрофоном. Посмотрела на лампочку «Передача» — та не горела. Хорошо.
— Ты репетировал, значит.
— Да.
— В следующий раз репетируй правильно.
— Это как?
— Ну, — она чуть повела плечом, — пришёл бы и сказал. Как сейчас. Без эфира.
— Я не умею, — честно сказал Коля. — Рядом с тобой я слова теряю.
— Слышала. — Таня не улыбалась, но что-то в лице у неё изменилось — немного, как меняется небо перед хорошей погодой. — По всей деревне слышала.
Помолчали. За окном снова прошла та же курица — или другая, в деревне их не различишь.
— Ты придёшь в субботу на танцы? — спросил Коля. Это вышло без подготовки, и голос не подвёл.
— Приду, — сказала Таня.
И ушла.
Вечером в ДК играл Прохор Силыч на баяне — старый Прохор, который знал всё: и «Катюшу», и «Подмосковные вечера», и что-то своё, без названия, от которого хотелось то плясать, то смотреть в окно на темнеющее поле.
Коля пришёл в восемь. Таня уже была — в белой кофточке, с подругой Аллой.
Он увидел её у стены, вдохнул, как перед эфиром, и на этот раз не прятался за колонки. Просто подошёл.
— Потанцуем?
Таня посмотрела на него так, будто ещё раз проверила, горит ли где‑нибудь лишняя красная лампочка, и кивнула.
Они протанцевали три танца. Прохор Силыч незаметно, но явно растянул второй и третий — старик понимал, когда торопиться не надо.
В конце третьего танца Коля, сам удивляясь своей дерзости, осторожно взял Таню за руку и не отпустил сразу, когда музыка стихла. Руку никто не отдёрнул.
У входа на лавочке сидели Матрёна и Нюра. Наблюдали с видом людей, выполнивших важную работу.
— Хорошие.
— Хорошие.
— Ленточку всё-таки надо было найти.
Авдотья Павловна прошла мимо, не остановилась — но шаг замедлила, заглянула в открытые двери и пошла дальше, и во взгляде её было что-то, чего она сама бы не объяснила.
Над ДК висел июль — густой, звёздный, тёплый. Из открытых дверей летел баян.
Захар Иванович, проходя мимо по своим председательским делам, остановился, послушал и подумал, что сено подождёт до утра.
Воронин подумал то же самое — правда, про другое сено и в другой деревне, тридцать лет назад. Но вспоминать это он не стал — только чуть поправил ворот рубашки и пошёл дальше, будто тоже сделал какой-то маленький шаг, который никто не заметит.
В радиоузле в это время мыши шуршали за шкафом, красная лампочка молчала, а на пульте стоял деревенский букет, уже немного привявший по краям, но от этого только роднее.