Я как раз наливала ей чай. Чашка дрогнула, и капля упала на скатерть. Тёмный кружок пополз по льну, и я смотрела на него, чтобы не смотреть на Лилю.
– Звонил? – переспросила я. – Антон?
– Ну да. Несколько раз за неделю. Я думала, ты в курсе.
Чайник ещё пыхтел на плите. Запах бергамота, мокрого пальто в прихожей, едва уловимый запах её духов. Она всегда душилась чем-то с ванилью, и я к этому привыкла за двенадцать лет.
Я провернула обручальное кольцо на пальце. Один полный оборот. Ещё один.
Из Казани я вернулась в субботу вечером. Антон встретил с тремя гвоздиками, белыми, не его обычный жест. На столе была паста с креветками, я её не люблю, но он, кажется, забыл. Я сделала вид, что забыла тоже. Поела. Спросила, как прошла неделя.
– Тихо, – сказал он. – Работа, дом, работа. Скучал.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Раньше он клал его как попало, иногда забывал на кухне, иногда в ванной. Теперь экраном вниз. Я заметила и тут же забыла. Так бывает: замечаешь, но не позволяешь себе додумать.
В шкафу с чашками я нашла вторую кружку с засохшей чаинкой внутри. Свою я ставлю всегда слева. Эта стояла справа.
Лиля помешивала чай, хотя сахар не клала.
– Он что-то говорил? – спросила я. – По делу?
– Да ерунда какая-то. То спросит, в каком кафе мы с тобой были в прошлом месяце. То какой ты любишь торт. Я подумала, он сюрприз готовит. Ну и не стала тебе писать, чтобы не портить.
– А сколько раз звонил-то?
Лиля задумалась. Шарф соскользнул, и она снова подхватила его, накрутила на палец.
– Раза три. Может, четыре. Один раз вечером, поздно. Я уже Соньку укладывала.
Поздно. Сонька, её дочь, шесть лет, рыжая, как мать. Я провернула кольцо. Раз, два.
– И вы только про торт говорили?
– Веруш, ну ты же меня знаешь.
Я её знала. Двенадцать лет знала. Мы вместе рожали в одной палате, она на день раньше. Мы носили друг другу куриный бульон, когда болели. Мы плакали в одной кухне, когда у меня в первый раз не получилось забеременеть. Я её знала так, как знают свою же руку.
И всё-таки кольцо не останавливалось.
Вечером я спросила Антона прямо.
– Ты звонил Лиле, пока меня не было?
Он держал в руках пульт. Палец застыл над кнопкой громкости. Не нажал.
– Один раз, – сказал. – Хотел тортик заказать тебе на возвращение.
– Один?
– Ну, может, два. Не помню точно.
Я смотрела, как у него двигается челюсть. Так он жуёт, когда не жуёт ничего. Старая привычка, я её знаю наизусть.
– Антош, – сказала я тихо. – Если бы ничего не было, ты бы сказал мне в первый же день. С порога. До пасты с креветками.
Он положил пульт. Очень аккуратно, будто пульт был стеклянный.
– Вер, ну что ты придумываешь.
– Я не придумываю. Я слушаю.
В среду я зашла за Сонькой в садик. Лиля попросила, у неё были курсы. Сонька выскочила в розовой куртке, с приклеенной к щеке бумажной снежинкой.
– Тётя Вер, а у нас дядя Антон был! Мама ему пирог давала с яблоками. Я кусочек оставила, а он съел.
Я присела на корточки и завязала ей шарф. Узлом, как мама учила. Двойным.
– Когда был, солнышко?
– На той неделе. Когда вы уезжали, тётя Вер. Мама сказала: дядя Антон один скучает, надо покормить.
Снежинка отклеилась и упала в снег. Сонька подняла её, отряхнула, прилепила обратно.
Дома я открыла шкаф с чашками. Та, что справа, Лилина любимая, с маками. Я её узнала. Она у меня лет десять, я её Лиле в гости всегда даю.
Антон вошёл, увидел меня перед открытым шкафом.
– Вер.
– Не надо.
– Ничего не было. Клянусь. Она зашла с пирогом. Один раз. Мы выпили чай.
– Один?
Молчание.
– Два.
– А потом?
– Потом она ушла.
Я не плакала. У меня просто стало очень тихо в груди, как будто внутри выключили холодильник, и стало слышно соседей за стеной.
– Антош, – сказала я. – Я не про пирог. Я про то, что вы оба мне врали. Каждый день.
Лиля пришла на следующий вечер. Без звонка. С шарфом, который она всё крутила и крутила.
– Вер, ну прости. Я правда не подумала. Он сказал, у него настроение, я и зашла. По-дружески.
– По-дружески, это позвонить мне.
– Я хотела.
– Не позвонила.
Она стояла в прихожей. Я не предложила раздеться. Я смотрела на её сапоги: мокрый снег таял на коврике, тёмные пятна расползались.
– Лиль, – сказала я. – Я тебя не выгоняю. Но и в гости пока не зову.
Она кивнула. Шарф у неё на пальце был почти затянут в узел.
Антон спит на диване уже шестую ночь. Я не выгоняла, он сам перебрался. Утром дверь скрипит, он варит мне кофе, ставит передо мной. Молча. Я молча беру.
Сегодня я убрала из сушилки вторую кружку. Ту, с маками. Положила в коробку, коробку на антресоль. Не выкинула. Просто убрала.
Кольцо я больше не кручу. Я заметила это вчера, когда мыла посуду: пальцы сами тянутся, а потом останавливаются. Зачем крутить, если и так всё понятно.
Я не знаю, что будет дальше. Может, мы поговорим. Может, я останусь одна в этой квартире, с этой скатертью, с тёмным кружком от чая, который я так и не отстирала.
Я правильно делаю. Наверное.