***
***
А что с детьми Полины?
Ни один не вышел из отдалённых мест. Все четверо старших погибли: кто от болезни, кто от «несчастного случая». Судьба не справедлива, она неумолима. И она делала своё дело.
Младшие шли в том же направлении. Двое попали в больницу с отравлением — так и не вышли оттуда. Осталась с Полиной младшая, пятилетняя девочка, одна.
Соседи её знали и опасались: она подбрасывала толчёное стекло животным, спасали котенка, которому она хотела отрезать — не со зла даже, а из любопытства, как ребёнок разбирает игрушку, чтобы посмотреть, что внутри. Дети держались от неё подальше. А она провожала их недобрым взглядом — тяжёлым, взрослым, не по возрасту.
Маша молчала об этом. Что тут скажешь?
Однажды Сергей не выдержал.
Они пили чай на кухне в деревне у Маши, мать и сын. За окном шумел лес, на столе остывал самовар. Вопрос зрел давно, и вот наконец сорвался.
— Мама, неужели всё же нельзя было Ольгу уберечь от этих нелюдей?
Маша поставила чашку, посмотрела на сына.
— Нельзя, сынок. Она не хотела никого слушать, а последствия могли быть ужасными. Так хоть жива осталась. И если не с этим то она помчалась бы спасть еще кого похуже, мы могли и не успеть помочь.
— Но воспоминания…
— Воспоминания я ей смягчила и немного убрала. Само событие помнит, но размыто. — Маша подняла руку, останавливая его. — Не вскидывайся, совсем убрать не могу, они во сне приходить будут, с ума сводить. А так — мягко. И Олег помог, часть боли оттянул на себя.
Сергей замолчал, переваривая. Потом спросил другое, то, что мучило его давно:
— Мама, но почему мы нормальные, а у Полинки так? Ведь такая хорошая росла: маленькая, милая, умная. Я помню, она в детстве пела, голосистая была.
— Я уже об этом говорила вам. В каждом роду есть пороки: склонность к излишествам, жестокость. И они накапливаются. Мы с твоим отцом не из самых хороших семей, всё же я нашла родных по крови, и по матери, и по отцу, биологических. Там погулять и выпить любят по отцу, а по матери жестокие.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— А Силы решили собрать всё это в одной ветке рода и вывести, чтобы вы и ваши потомки росли нормальными. С недостатками, да, идеальных не бывает, но и крайностей у вас не будет. Полина же с рождения сама сплошной порок. Дети ее так же. Эта ветка угаснет, рано или поздно, потомства не даст.
Сергей сидел хмурый, перебирал край скатерти.
— Что-то же можно сделать?
— Что можно — сделаю, — твёрдо сказала Маша. — А ты лучше за сыновьями смотри.
- Что с ними не так?
Она посмотрела на него в упор.
— Мишка у тебя славный, а Павел слабохарактерный. Ведомый. Работай над этим, иначе в беду может парень вляпаться.
Сергей хотел возразить, но осекся, мать редко ошибалась.
— Понял, — сказал он.
Больше они эту тему не поднимали.
Маша допила чай, встала, подошла к окну. Лес стоял тёмный, спокойный. Она смотрела на него долго, будто спрашивала о чём-то. Лес молчал. Или отвечал — но так, что слышала только она.
Сергей сидел за столом, глядел в кружку. Думал о братьях, о сестре, о странной семейной тайне, которую они теперь несли все вместе. О том, что добро не всегда побеждает, а зло не всегда наказуемо — по крайней мере, при жизни.
— Мама, — позвал он.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что мы есть.
Маша обернулась, улыбнулась той светлой, чуть грустной улыбкой, какой улыбаются матери, когда понимают, что дети наконец выросли.
— Иди уже спать, — сказала она. — Поздно, завтра рано вставать.
А Маша осталась у окна, думая о том, что никому не дано изменить то, что дано.