Я держу в руках ксерокопию страниц её дневника. Бумага тонкая, почерк наклонный, торопливый. Девочка из архангельской деревни Едьма писала карандашом в перерывах между выходами на «охоту». Звали её Роза Шанина. К двадцати годам у неё было больше пятидесяти подтверждённых выстрелов и личное упоминание в немецких сводках.
Ниже моя попытка восстановить её голос. Не выдуманный, а собранный из настоящих записей, опубликованных в 1965 году в журнале «Юность», и из писем подругам. Я лишь сшил фрагменты, чтобы вы услышали девятнадцатилетнюю девушку, которая стреляла лучше многих кадровых снайперов фронта.
Декабрь 1943-го. Школа
Сегодня нас выгнали на стрельбище в минус тридцать. Иней лез под шинель, винтовка обжигала щёку, как раскалённое железо. Инструктор крикнул через ветер: «Будете дрожать, будете промахиваться. Кто промахнётся, пойдёт чистить уборные.» Я не промахнулась.
В нашей роте сто шестьдесят девчонок, многим по семнадцать. Я уже взрослая в свои девятнадцать, успела поработать воспитательницей в детском саду в Архангельске.
Когда узнала про Мишу, что брата убили под Ленинградом в сорок первом, я неделю не могла плакать. Слёзы пришли потом, ночью, в общежитии. И вместе с ними пришло решение идти на фронт. Мне отказали в военкомате трижды. На четвёртый раз я просто села на пол и сказала, что не уйду.
Девочки дразнят меня «Розочкой» за рост. А я научилась лежать неподвижно сорок минут, не моргая.
Апрель 1944-го. Первый
Сегодня я убила человека.
Он был немолодой, с тяжёлым подбородком, в очках. Поправлял каску, не торопясь, будто стоял у зеркала. Я считала про себя удары сердца, как учили: на пятом задержка дыхания, на шестом спуск.
Потом меня вырвало в кустах. Командир взвода, капитан Асеев, молча дал мне глоток спирта и сказал, чтобы я не думала о его лице. Я думала. Всю ночь, до серого рассвета, думала о его очках и о неторопливой руке, которая поправляла каску.
А утром всё-таки снова пошла на позицию, потому что иначе никак, потому что Миша.
Лето 1944-го. Восточная Пруссия
Записывают мне счёт. 17, 22, 28. Цифры пишут в журнале простым карандашом, и от этого они кажутся ещё страшнее. Я заметила, что командиры начали меня беречь: присылают связного, чтобы пошла обедать, спрашивают про сон.
Это плохо. Видимо, обо мне говорят выше.
Девчонки шепчутся, что в немецких листовках появилось моё описание. Говорят, обещают за меня награду отдельно, не как за обычного снайпера. Я смеюсь, но внутри холодеет. Вы поймите: одно дело быть охотником, и совсем другое оказаться дичью.
Командир дивизии запретил мне выходить за передовую без приказа. А я выхожу. Не для славы, для счёта.
Осень 1944-го. Орден
Меня вызвали в штаб. Сказали, что орден Славы третьей степени, что я одна из первых женщин в стране, удостоенных этой награды. Я не знала, что отвечать, и сказала глупость: «А можно мне новые сапоги?» Полковник смеялся минуту. Потом велел выдать сапоги.
Ночью пришло письмо из дома. Мама пишет, что соседка принесла вырезку из газеты с моей фотографией и что обе плакали над ней. И ругает, что не написала про орден сама.
Я держу её письмо у самого сердца, под гимнастёркой. Пахнет печкой и сухими травами.
Январь 1945-го. Последняя страница
Просилась в разведку, не пускают. Просилась в штурмовую группу, снова отказ. Говорят: «Ты снайпер, твоё место в скрадке.» А я не могу больше лежать и ждать. Когда наши идут в атаку, я должна идти с ними. Иначе зачем всё это было?
Вчера написала подруге Кате: «Я не боюсь смерти. Я боюсь не успеть.» Зачеркнула. Потом снова написала.
Если кто-то прочтёт эти страницы, не делайте из меня героиню. Я просто хочу, чтобы война закончилась раньше, чем я устану.
28 января 1945 года Роза Шанина выскочила из укрытия, чтобы прикрыть собой раненого командира артиллерийского дивизиона. Осколок прошёл через грудь. Она прожила ещё сутки в полевом госпитале. Ей было двадцать лет и десять месяцев.
В её планшете нашли тетрадь, перевязанную бечёвкой, и недописанное письмо матери. Дневник пролежал в семье двадцать лет, пока в шестидесятые его не опубликовали. Тогда вся страна узнала, что у девушки с плаката, у девушки с орденом, у девушки с пятьюдесятью девятью подтверждёнными выстрелами были обычные двадцать лет. Со страхом, со стыдом за рвоту в кустах, с просьбой о новых сапогах, с любовью к маминому письму, пахнущему печкой.
А касаемо отдельной награды от немцев — такие сведения встречаются в воспоминаниях её однополчан и в очерках о ней. Документально подтверждённого немецкого приказа в открытых архивах я не нашёл. Но факт остаётся фактом: о ней знали по ту сторону фронта. Знали и боялись. Боялись девушку из деревни Едьма, которая умела лежать в снегу неподвижно сорок минут и считать удары сердца перед выстрелом.
Иногда я думаю: что бы она написала в своём дневнике сегодня, в свои сто два года? Наверное, что-то совсем простое. Может быть, про сапоги...
Дорогие читатели, я очень благодарен Вам за поддержку. Если статья понравилась, жмите 👍 и подписывайтесь – так вы очень поможете каналу.
Читайте так же:
-------------------
Санинструктор, которая водила в атаку автоматчиков. История Юлии Яворской
7 вещей, которые солдаты-штрафники брали с собой, зная, что не вернутся
6 случаев, когда красноармейцы спасали немецких пленных от своих же