Война не укладывается в плакат. В ней есть то, о чём неохотно писали в газетах и что почти не попадало в учебники: моменты, когда советский солдат, видевший сожжённые деревни и убитых товарищей, вдруг закрывал собой пленного немца от штыка или пули своего же однополчанина.
Такие эпизоды есть в мемуарах, в письмах, в протоколах допросов. Их немного. Но они есть. И каждый из них — маленький разлом в привычной картине войны.
Я собрал шесть подобных историй. Не для того, чтобы кого-то оправдать или осудить. Просто чтобы показать: даже в самой страшной из войн оставалось пространство для человеческого выбора.
1. Никулин и рыжий мальчишка под Погостьем, зима 1942-го
Николай Никулин, будущий искусствовед и профессор Эрмитажа, а тогда молодой солдат на Волховском фронте, описал этот случай в поздних мемуарах «Воспоминания о войне». Книга вышла, когда автору было уже за восемьдесят, и он ничего не приукрашивал.
Под Погостьем взяли в плен совсем молодого немца. Рыжего, с обмороженными щеками, в прогнившей шинели. Один из бойцов, потерявший в прошлом бою брата, медленно снял с плеча винтовку.
Остановил его сержант. Не окриком, не приказом. Он просто встал между ним и пленным и сказал спокойно:
– Погоди. Не надо.
Никулин запомнил именно эту интонацию. Не героическую. Усталую. Сержант, кажется, сам не верил, что говорит это вслух, но говорил. Пленного дотащили до штаба живым. Что было с ним дальше, автор не знал.
2. Фёдор Ильченко и штаб Паулюса, 31 января 1943 года
Сталинград. Подвал универмага на площади Павших Борцов. Младший лейтенант Фёдор Ильченко из 38-й мотострелковой бригады входит в помещение, где находится штаб 6-й армии вермахта.
Генерал Фридрих Паулюс накануне получил звание фельдмаршала. Рядом с ним начальник штаба Шмидт, генерал Росске. А вокруг подвала — сотни красноармейцев, измотанных двумя месяцами уличных боёв. Многие здесь хоронили друзей буквально накануне.
Ильченко потом рассказывал: его главной задачей было не взять пленных, а довести их живыми. Он лично встал у дверцы машины, на которой немецких генералов везли в штаб Шумилова. По всему маршруту стояли советские солдаты, и не у всех в глазах было одно только любопытство.
Фельдмаршала довезли. Это задокументировано в десятках источников, от мемуаров Чуйкова до немецких протоколов. А вот без воли конкретного младшего лейтенанта, тащившего пленных сквозь живой коридор из своих же, всё могло пойти иначе.
3. Санинструктор в полевом медсанбате, лето 1943-го
Эту историю рассказал фронтовой хирург, чьи записи попали в сборники воспоминаний фронтовых медиков. Деталей мало, имя санинструктора в публикации называется просто: Мария.
В медсанбат привезли немецкого обер-лейтенанта с осколочным ранением живота. Раненые красноармейцы в палатке зашумели. Один приподнялся на локте:
– Мария, не трогай его. Пусть подыхает.
Она не ответила. Подготовила инструменты, вызвала хирурга. Немца оперировали больше трёх часов, и он выжил. На следующий день тот самый красноармеец попросил у неё воды. Она подала. Он помолчал и сказал тихо:
– Ладно. Ты права, наверное.
Хирург, записавший эпизод, заметил: в медсанбатах подобных сцен было много. Закон военно-медицинской помощи формально не делил раненых по мундирам. Но одно дело закон, а другое — поднять шприц, когда тот же немец, может быть, утром стрелял в твоих.
4. Лев Копелев в Восточной Пруссии, январь 1945-го
Майор Лев Копелев, политработник и переводчик, прошёл Восточную Пруссию с наступающими частями. Позже, уже в лагере, он напишет книгу «Хранить вечно». Именно за попытки остановить мародёрство и насилие над немецким населением его и посадят.
Один из эпизодов книги. Маленький немецкий городок, только что взятый. В подвале находят пожилого фольксштурмиста — безоружного, в гражданском пальто поверх остатков формы. Кто-то из бойцов передёрнул затвор.
Копелев встал перед пленным и сказал по-русски, громко, чтобы услышали все: старик не в бою, у него внуки, это будет преступление. Его обругали. Его назвали «немецкой подстилкой». Но пленного не тронули.
Потом Копелеву предъявят обвинение в «буржуазном гуманизме». Он отсидит десять лет. А тот фольксштурмист, скорее всего, дожил до организованной сдачи в плен и вернулся домой. Имени его Копелев не запомнил. И это, пожалуй, самое честное, что есть в этом эпизоде.
5. Капитан Михин и пленный артиллерист под Яссами, 1944-й
Пётр Михин, артиллерист, автор мемуаров «Артиллеристы, Сталин дал приказ!», описывал случай, которым сам долго гордился. Не подвигом. А именно тем, чему не позволил произойти.
После боя у Ясс его батарея взяла пленного немецкого лейтенанта-артиллериста. Раненого, с перевязанной наскоро рукой. Михину доложили: кто-то из расчёта хочет «кончить гада» за погибшего накануне наводчика.
Михин построил батарею. Говорил коротко: пленный — это не враг в бою, а человек под твоей охраной. Застрелишь — пойдёшь под трибунал, и правильно пойдёшь. Немца увели в тыл живым.
Михин потом признавался в книге честно: он не испытывал к пленному никакой жалости. Ему было важно другое. Чтобы его бойцы не привезли с войны домой ещё и это — память о безоружном, которого добили на обочине.
6. Берлин, 2 мая 1945-го: подросток из фольксштурма
Последние дни войны. Район Тиргартен. Красноармейцы берут дом за домом. Из подвала одного из зданий выводят мальчишку лет пятнадцати. Форма фольксштурма на нём болтается, как на вешалке, фаустпатрон он даже не успел применить.
Сержант, потерявший на этой же улице двух друзей сорок минут назад, вскидывает автомат. Его останавливает лейтенант. Фамилия в разных мемуарах звучит по-разному, но сама сцена встречается у нескольких авторов, в том числе в берлинских записях Елены Ржевской.
Лейтенант говорит:
– Сержант, отставить. Это ребёнок. Мы победили. Всё.
– Мы победили. Вот это – мы победили и есть ключ ко всему. Победивший может себе позволить не стрелять. Это уже не слабость. Это право сильного. Сержант опустил оружие. Мальчишку отвели на сборный пункт. Через шесть дней война в Европе закончится.
Почему об этом стоит помнить
Мы привыкли к двум крайностям. Одни рисуют красноармейца святым. Другие — мстителем без тормозов. И то, и другое карикатура.
На самом деле в окопах рядом шли санинструктор, оперировавшая немца больше трёх часов, и боец, который хотел его добить. Иногда это были соседи по землянке. А иногда один и тот же человек, в разные дни.
Вот что важно. Каждый раз, когда советский солдат опускал штык над пленным, он делал выбор не за немца. Он делал выбор за себя. За то, каким вернётся домой. За то, что будет рассказывать внукам и о чём промолчит до конца жизни.
Шесть историй выше — шесть таких выборов. Их было намного больше. Просто большинство так и остались в подвалах, землянках и полевых госпиталях, не попав ни в одни мемуары.
Глядя на эти судьбы, я думаю: возможно, именно из таких незаметных поступков и складывалась та самая Победа, которую потом назовут великой. Не только из танков на Курской дуге и знамени над Рейхстагом. Но и из одной короткой фразы сержанта в промёрзшем лесу под Погостьем: «Погоди. Не надо».
Дорогие читатели, если статья понравилась, жмите 👍 Подписывайтесь на канал
Какая судьба ждала медсестер нацистской Германии, когда их брали в плен советские солдаты
"Секретное" оружие русских: "Летающие сараи", разрываясь с жутким визгом портили немецкую психику