«Лавр» я прочитала за два дня и не могла думать ни о чём другом целую неделю. Когда вышла эта книга (в далеком 2018 году), купила сразу же. Еле дождалась вечера, начала читать и... застряла на сотой странице. Не потому, что текст плохой. Водолазкин по-прежнему писал чисто, точно и без лишнего.
Проблема в другом: мне было скучно. Знаете это ощущение, когда глаза бегут по строчкам, а голова уже составляет список продуктов, которые нужно купить завтра? Вот со мной именно это и произошло.
Евгений Водолазкин, филолог из Пушкинского дома, после «Лавра» в 2012 году стал одним из самых заметных русских прозаиков. «Авиатор» через четыре года подтвердил его репутацию. А «Брисбен» в 2018-м многих озадачил, и я в их числе.
В романе две временные линии. В настоящем гитарист Глеб Яновский узнаёт, что у него болезнь Паркинсона и руки скоро откажут. Прошлое отбрасывает нас туда, где маленький Глеб учится музыке, влюбляется и наблюдает распад Союза. Две хронологии перебивают друг друга. И вот тут я начала спотыкаться.
Двойная хронология в литературе не новость. Но работает она при одном условии: обе линии должны тянуть читателя с равной силой. В «Брисбене» этого не случилось. Только настоящее набирало обороты, автор переключал камеру в прошлое. Настроение рвалось. И мне хотелось пролистать эти главы, чтобы скорее вернуться к настоящему.
Хотя главы прошлого написаны добротно. Позднесоветский быт передан очень точно: запахи подъездов, звуки дворов, мелодии из окон, пластинки на проигрывателе. Каждая деталь на месте. Но именно эта правильность парадоксально работает против текста.
Живое детство должно быть не точным, а горячим. А тут словно музейная экспозиция: выставлено аккуратно, потрогать нельзя.
И ещё: прошлое не столько объясняет героя, сколько иллюстрирует его. Я ждала открытий. Что в детстве сделало Глеба таким отстранённым? Почему он смотрит на мир со стороны? Ответы мелькали, но в цельную картину не складывались.
Теперь о языке
Стиль «Брисбена» ещё лаконичнее, чем в «Лавре». Предложения стали короче. Описания суше. Эмоции спрятаны за действиями, а иногда просто вычеркнуты.
Минимализм «Лавра» работал блестяще: cредневековая Русь, чума, паломничество, святость. В такие моменты сдержанность автора вызывает напряжение, и читатель чувствует больше, чем написано на странице. Помню, как одно предложение о смерти ребёнка заняло полторы строчки. И этого хватило, чтобы вызвать бурю эмоций.
А в «Брисбене» материал тоньше. Человек в обычной жизни теряет свой дар. Сухой стиль здесь не усиливает драму, а приглушает. Мне не хватало эмоций. Я читала про трагедию, но почти не ощущала её. Умом понимала: перед тобой горе. А внутри была тишина.
Отдельная тема: Глеб Яновский
Он талантливый гитарист, человек незаурядный. Сопереживать ему оказалось трудно, и это меня удивило. Автор намеренно делает Глеба наблюдателем собственной жизни. Герой не проживает, а фиксирует. Приём узнаваемый, потому что персонажи Водолазкина часто устроены именно так.
В «Лавре» отстранённость читалась как духовная глубина, почти монашеская сосредоточенность. В «Брисбене» та же черта смотрится иначе, как эмоциональная закрытость.
Когда Глеб узнаёт о недуге и осознаёт, что руки скоро перестанут слушаться, я ждала взрыва. Хотя бы тихого ужаса. А получила спокойную, рациональную реакцию. Может, реальные люди так и принимают страшные новости. Но мне нужен был момент, когда показывают живого, испуганного человека. Но его в романе нет.
И ещё о символе, который дал книге название
Брисбен: город, где никто из героев не бывал, но который маячит на горизонте как обещание другой жизни. Место, где всё может сложиться иначе. Красивая идея. По-настоящему красивая.
Водолазкин умеет создавать такие образы, лёгкие и ёмкие одновременно. Но он возвращается к этому символу слишком часто. Брисбен мелькает снова и снова, и транслирует одну мысль: рай недостижим.
Я поняла это со второго упоминания. К пятому стало утомительно. Символ без развития постепенно теряет силу. Как музыкальная фраза, зацикленная на повторе.
А теперь о хорошем- его в романе немало
Лучшие страницы «Брисбена» посвящены музыке. Когда Глеб играет, когда описан процесс рождения звука из-под пальцев, когда гитара становится продолжением мысли и тела. Эти эпизоды я перечитывала отдельно, уже после финала.
Здесь автор напоминает себя прежнего. Точного, сильного, способного передать словами то, что можно только услышать.
Ещё он честен в описании болезни. Никакой мелодрамы, никакого давления на жалость, я бы сказала, буднично. И это сильный ход.
Мой вывод простой. «Брисбен» не слабый роман. Он цельный, продуманный, с чёткой архитектурой. Но после «Лавра» работает заметно тише. Как если бы оркестр после симфонии сыграл камерную пьесу.
Скука пришла не от плохой прозы. Автор выбрал интонацию, которая разошлась с моими ожиданиями. Я ждала огня, а получила тлеющие угли. Тепло в них есть. Но чтобы его почувствовать, нужно сесть ближе и не торопиться.
Если любите Водолазкина за «Лавра», не ждите повторения. «Брисбен» требует другого настроя: медленного, меланхоличного. Книга для тех вечеров, когда не хочется ярких эмоций, а хочется негромкого разговора о том, что всё проходит. Она навряд ли вас захватит, но такая проза тоже нужна.