Чайник кипел уже третий раз. Я не помнила, зачем поставила его в первый.
Муж уехал во вторник. Сказал «Челябинск, две недели, не звони, там связь плохая». Я кивнула. Я всегда кивала. Это была наша негласная договорённость: он говорит «связь плохая», я молчу.
На стуле висел его серый пиджак. Тот, в котором он не уехал. Я смотрела на пиджак уже второе утро и не убирала. Не то чтобы это что-то значило. Просто пиджак висел, а я его не трогала.
В кармане я нашла квитанцию. Не из Челябинска. Соседний район, такси, позавчерашний вечер. Я положила квитанцию обратно. Карман стал тяжелее, чем был.
В дверь позвонили в десять.
Я открыла, не глянув в глазок. Так у нас в этом доме принято: если днём звонят, значит, соседка снизу или почтальон. Или мальчик из шестой собирает на день рождения матери.
На пороге стояла женщина. Светлое пальто, которое долго носили в дорогом виде, потом перестали следить. Глаза сухие, но красные. По таким глазам сразу видно, что плакали в подъезде, перед самой дверью, чтобы я не услышала шагов.
– Тамара Сергеевна?
– Да.
– Можно я к вам зайду.
Это был не вопрос. Ну, как бы, формально вопрос, но интонация другая. Так говорят, когда уже зашли мысленно и теперь только тело надо перенести через порог.
Я отступила.
Знаете, бывает такое. Ты ещё не понимаешь, кто перед тобой, а уже знаешь, что разговор будет долгий. Я провела её на кухню. На кухне у меня всегда чище, чем в комнате. Не потому, что я аккуратная. Потому что муж на кухню заходить не любил.
Она села на табурет у окна. Тот, на котором обычно сидела моя мама, когда приезжала. Я не успела сказать «не сюда», а она уже села. Ну, и ладно.
– Чай будете?
– Если можно.
Я поставила чашку. Чашка была с ободком, без пары. Себе налила в кружку с надписью «лучшему мужу». Подарок к годовщине, давно. Я её ставила в самый дальний угол. А сегодня утром почему-то достала.
Чай был свежий. Не тот, что обычно. Я заварила лишний раз.
Она держала чашку в обеих руках. Не пила. Просто держала, будто грелась.
– Меня зовут Римма.
– Хорошо.
Это «хорошо» вышло у меня само. Такое «хорошо», как говорят медсёстры в больнице, когда не знают, что ещё сказать.
Она помолчала. Я тоже помолчала. На кухне капал кран. Капал давно, муж всё обещал поменять прокладку. Прокладку он не поменял. А кран в этой паузе казался очень громким.
– Виктор Михайлович должен мне четыреста тысяч.
Я налила себе ещё чая, хотя моя кружка была полная. Чай перелился через край. Я смотрела на лужицу на столе и думала, что надо вытереть. Не вытирала.
– Простите. Я ведь не туда попала.
– Туда. Я его жена.
– Я знала. Я думала, вы знаете тоже.
Вот это «я думала, вы знаете» она потом повторит ещё раз, через четверть часа. И ещё раз, спустя час. Видимо, это была её опора, эта фраза. Без неё она бы рассыпалась прямо на моей кухне.
Я взяла тряпку. Вытерла стол. Тряпка была мокрая, я её отжала, и капли упали на пол. Я их тоже вытерла. Делать что-то руками легче, когда говорят такие вещи.
– Расскажите.
– Что рассказывать.
– Всё. С начала.
Она в итоге глотнула чая. Поморщилась. Чай был горячий.
Она работала в той же фирме, где он. Бухгалтер. Не главный, рядовой. Несколько лет назад он начал её замечать. Вернее, не как бухгалтера. Как женщину. Она сначала не верила. Потом поверила.
Я слушала и кивала. Кивала, как когда-то кивала на «связь плохая». Видимо, это у меня такой жест на всю жизнь.
– Мы не сразу. Полгода. Я долго не соглашалась.
– Это вы мне зачем рассказываете.
– Чтоб вы понимали.
Что я должна была понимать, я не уточнила. Понимала и без уточнений. Он всегда долго подходил. И к работе долго, и к ремонту, и ко мне когда-то долго. Он говорил «надо подумать», думал две недели, а решение всё равно принимал на эмоции, в последний момент.
– В позапрошлую осень он сказал, что у него идея. Цех. Маленький, по фасовке. Он давно мечтал.
Я знала про цех. Муж мне рассказывал. Месяца три рассказывал, потом перестал. Я думала, забыл. Видимо, не забыл.
– Я ему дала деньги. Сначала немного. Потом ещё. Потом ещё.
Она говорила медленно, как будто пересчитывала на ходу. Я не перебивала. Цифр у нас на кухне раньше столько не было.
– У меня была квартира от мамы. Я её продала весной. Часть на эти деньги, часть на лечение племянника. Племяннику стало лучше. А цех…
– А цеха нет.
– Цеха нет.
Она подняла глаза. Сухие. Те, что были, остались в подъезде.
– Я полгода спрашивала. Он говорил «в процессе». Месяц назад сказал, что закроет вопрос до ноября. Потом пропал. Телефон выключен. На работе сказали, командировка. Я приехала к вам.
– Зачем.
– Я больше никуда не могу приехать.
Я встала. Открыла кран, вымыла руки. Кран уже не капал, потому что был открыт. Когда я закрыла, он капнул ещё раз, как точка в конце предложения.
Знаете, что было странное. Я не злилась. Не на него, не на эту женщину, не на чайник, который я уже забыла зачем кипятила. Я стояла спиной к ней у раковины и думала: значит, серый пиджак висит не просто так. Значит, квитанция в кармане не просто такси. Значит, всё это время, пока я кивала, в нашей квартире копилось то, что мне не принадлежало.
Я обернулась.
– У вас расписка есть?
– Расписка?
– Что он вам должен. Бумага.
Она моргнула. Полезла в сумку. Достала телефон. Открыла фотографии.
– Я не очень хорошо умею с этим. Он мне писал на бумажке. Я сфотографировала на всякий случай.
На экране была обычная страница из блокнота. В клетку. Он писал крупно, своей рукой, синей пастой. Сумма, дата, подпись. И ещё одна страница. И ещё.
Я смотрела на эти фотографии и думала, что почерк у моего мужа всё-таки очень разборчивый.
И ещё я думала о том, как в августе он попросил меня не пользоваться пока второй карточкой. Сказал «техническая накладка, я разберусь». Я не пользовалась. Потом он отдал карту обратно, и я не спросила, что было. Не то чтобы не хотела. Не то чтобы боялась. Просто у нас так заведено было: он не спрашивал про мои тревоги, я не спрашивала про его деньги.
А ещё в сентябре пропал планшет. Муж сказал, забыл в такси. Я тогда удивилась, потому что он очень аккуратный с вещами. У него всё на местах: ключи в одной чашке, кошелёк в другой, очки в третьей. Планшета я больше не увидела. Купить новый он не торопился.
И вот теперь, на кухне, рядом с этой женщиной с её сухими красными глазами, я наконец складывала эти мелочи. Карта. Планшет. «Связь плохая». Соседний район в кармане пиджака. Это, наверное, и есть то самое, о чём говорят, когда говорят «потом всё стало понятно». Только мне не стало понятно потом. Мне просто перестало быть всё равно.
В прихожей у нас стоял старый шкаф. Тёщин шкаф, его мать нам подарила, когда мы переезжали. Внизу, под пальто, лежала коричневая папка на резинке. Я её видела сто раз. Никогда не открывала. Он как-то сказал «работа», а я кивнула. Опять кивнула.
Я пошла в прихожую. Папка лежала на месте.
– Подождите минуту.
Я отнесла папку на кухню. Положила перед Риммой. Резинка была старая, лопнула, как только я её сняла. Внутри лежали бумаги. Много. Я начала перебирать.
Договоры, какие-то квитанции на услуги, счета. И в самом низу, в файле, чистая стопка. На верхнем листе крупно: «Расчёт». И список. Имена, суммы, даты.
Третьей по списку была она. Сумма совпадала.
Шестым был мой отец. Папа давал нам в позапрошлом году, когда мы хотели менять окна. Окна мы поменяли. Папе муж сказал «потом, потом, не торопи».
Девятым был наш сосед с пятого. Поменьше. Я даже не знала.
Я посчитала. Считала медленно, в столбик, как в школе, на полях. Получилось около двух миллионов. Если я не ошиблась. А я могла ошибиться, у меня дрожали пальцы.
Она смотрела через стол. Молчала.
– Здесь много людей.
– Да.
– Я думала, я одна такая.
– Видимо, нет.
Она опустила голову. И вот тут заплакала. Не тихо, как в подъезде. По-другому. Так плачут, когда понимают, что были не главным человеком. Что были одной из. Это, мне кажется, обиднее всего.
Я пододвинула ей салфетки. У меня на кухне всегда стоит коробочка, муж смеялся над этой моей привычкой. Сейчас я подумала, что хорошо, что коробочка стоит.
– Извините. Я не хотела при вас.
– Ничего. Плачьте.
Сказала и сама удивилась. Не «не плачьте», а «плачьте». Странно, но я как-то поняла, что надо именно так.
Она плакала минут пять. Я в это время убрала чашки в раковину. Открыла окно, чтобы не было тяжело. С улицы шёл холодный воздух, ноябрьский, с запахом прелой листвы. Я подумала, что у неё, наверное, мать недавно умерла. Раз квартира продана. Раз деваться особо некуда. И что я об этом ничего не спросила.
– Когда мама ваша умерла.
– Весной.
Она удивилась вопросу. Перестала плакать.
– Соболезную.
– Спасибо.
Мы помолчали. Кран снова капал. Я открыла кран, перекрыла. Снова капнул.
Я набрала мужа. Длинные гудки. Один, два, шесть. Сбросил. Через минуту от него пришло «занят». Не «перезвоню», не «что случилось». Просто «занят».
Я показала экран ей. Она прочитала. Усмехнулась. Усмешка была короткая, без злорадства. Так усмехаются над собственной глупостью, когда уже поздно.
– У него теперь, наверное, кто-то третий.
– Может быть.
Странно: я сказала это спокойно. Раньше бы я, наверное, спорила сама с собой. Сейчас стояла на кухне с чужой женщиной, и мы вдвоём смотрели на «занят».
– Что вы будете делать.
– Не знаю. Я ещё с утра планировала борщ.
Она посмотрела на меня. Я посмотрела на неё. Мы обе тихо засмеялись. Не весело. Так, чуть-чуть. Просто потому, что больше нечего было.
– А вы что будете делать.
– Я больше ничего не могу. Я всё уже сделала. Я приехала.
Я взяла листок из папки. Тот самый, с расчётом. Положила между нами.
– Здесь есть моя фамилия?
Она посмотрела. Покачала головой.
– Нет.
– Получается, что я тоже одна из. Только без расписки.
Она задумалась. Долго. Я в это время ставила чайник в третий, или уже четвёртый раз. Я перестала считать.
– Знаете. Когда я сюда ехала, я представляла, как вы будете кричать. Я даже хотела, чтоб вы кричали. Мне бы стало легче.
– Я не умею кричать. Не научилась.
– Я заметила.
Чайник закипел. Я не стала разливать. Просто выключила.
Папа звонил мне в субботу. Спросил, как там. Я сказала «нормально, в командировке». Папа помолчал. Потом сказал «ну ладно, ну ладно». Это его «ладно». Я тогда не поняла. Сейчас поняла.
– Мне надо позвонить отцу.
– Сейчас?
– Сейчас.
Я взяла телефон, ушла в комнату. Она осталась на кухне. Я слышала, как она тихо отодвинула чашку.
Папа взял трубку с третьего гудка. Папа всегда берёт с третьего, у него такая привычка, он не хочет быть похожим на «висит у телефона».
– Пап, ты ему давал на окна?
– Я… Доча. Это уже больше года назад.
– Ты их получил обратно.
– Не получил. Но он же отдаст. Он обещал.
– Пап. Он не отдаст.
В трубке стало очень тихо. Я услышала, как у папы тикают часы на стене. Часы моего деда. Папа их завёл сам, когда я родилась.
– Ты уверена.
– Уверена.
– Ну ладно. Ну ладно.
Снова это «ладно». Я попрощалась. Положила трубку. Вышла на кухню.
Она сидела на том же табурете. Только теперь смотрела не в окно, а в стол.
– У вашего отца тоже.
– Да.
– Простите меня.
– Вы-то здесь при чём.
Она пожала плечами.
– Не знаю. Просто мне сейчас стыдно.
Я подумала. Сложила бумаги обратно в папку. Достала из ящика свой блокнот, тот, в котором я записываю продукты. Вырвала пустую страницу.
– Дайте мне ваш телефон.
Она продиктовала. Я записала. Ниже написала свой.
– Что мы будем делать.
– Не знаю. Но мы теперь, видимо, в одной лодке. Я вас, может быть, попрошу что-нибудь подсказать про бумаги. Папа у меня старый. Он сам не разберётся.
– Подскажу.
Я отдала ей листок.
Потом я сделала то, чего до сих пор не понимаю зачем. Я сфотографировала всю стопку из папки. Каждую страницу. На свой телефон. Долго фотографировала, минут двадцать. Она сидела молча.
Я отправила ей на её телефон.
– Зачем?
– Чтоб у вас тоже было. На всякий случай.
Она посмотрела на меня странно. Будто впервые увидела.
– Тамара Сергеевна. Можно вопрос.
– Можно.
– Вы давно с ним живёте.
– Долго. Я давно сбилась со счёта, если честно.
– А почему вы не злитесь.
Я подумала. Я могла бы сказать «не знаю». Но я знала.
– Потому что я тоже одна из. Только я заметила это позже всех.
Она не ответила. Допила свой чай. Чай уже был холодный. Поставила чашку.
– Я пойду.
– Идите.
Я проводила её до двери. В прихожей она остановилась у шкафа. Посмотрела на пустое место, где раньше стояла папка.
– Вы её где будете держать.
– Пока на кухне. Потом, наверное, у адвоката.
Она кивнула. Открыла дверь. Обернулась.
– Спасибо.
– За что.
– Что не выгнали.
Она ушла. Я закрыла дверь. Постояла. На двери у нас старый замок, муж всё хотел поменять. Не поменял. Я повернула засов на два оборота. Замок щёлкнул.
Я вернулась на кухню. Кран капал. Я посмотрела на него. Открыла шкафчик под мойкой, достала разводной ключ. Муж хранил его там, ниже всех бутылок с моющим. Я никогда не доставала. Сегодня достала.
Я не знала, как поменять прокладку. Открыла на телефоне видео. Парень в видео говорил быстро, но руки у него двигались медленно, и я успевала.
Я перекрыла воду. Открутила гайку. Прокладка была старая, чёрная, разъеденная. Я её сняла. Положила на стол рядом с папкой.
Запасной прокладки у меня не было. Но я уже всё открутила. Я вырезала кружок из старой кожаной перчатки. Поставила. Закрутила обратно.
Открыла воду. Кран не капал.
Я постояла. Послушала.
Уже стемнело, хотя ещё не было пяти. Ноябрь у нас в городе вечно так: день не успевает начаться, а уже сумерки. Я не включала свет. Сидела на табурете в полутьме. Лампа горела только над раковиной, маленькая, синеватая. Я её зажгла, когда чинила кран, и не выключила.
Телефон один раз пиликнул. Я посмотрела. Сообщение от мужа. Три слова: «Поговорим, когда вернусь». Точка в конце была очень аккуратная. Он всегда ставил аккуратные точки.
Я не ответила. Положила телефон лицом вниз. Стекло чуть звякнуло о столешницу.
Потом я налила себе чай. Тот самый, кипячёный уже не помню в какой раз. Села на табурет у окна. На тот, где сидела она. Стул был ещё тёплый. Хотя нет, наверное, мне так показалось.
В окно был виден ноябрьский двор. Мальчик из шестой шёл с мамой. Мать держала пакет, мальчик держал её за руку. Они о чём-то говорили. Я не слышала, о чём.
Чашка с надписью «лучшему мужу» стояла на сушилке. Я её не убрала.
Я допила чай. Поставила чашку в раковину. Кран не капал.
Папка лежала на столе. Я её пока не убирала.