– Вам кого?
Мужчина в тапках стоял на пороге моей квартиры и жевал бутерброд. За его спиной, в коридоре, где у меня всегда висело зеркало в деревянной раме, было пусто. Светлый прямоугольник на обоях.
– Я Вера Николаевна, – сказала я. – Это моя квартира.
Он перестал жевать. Посмотрел на чемодан у моих ног. На открытку, которую я держала в руке. Открытка была с видом на гору Малое Седло, Кисловодск, я сама себе её отправила три дня назад, в последний вечер, когда поняла, что телефон не ловит.
– Вы, наверное, ошиблись этажом, – сказал он осторожно. – Меня Олег Петрович зовут. Я эту квартиру купил. Вот вчера только въехал.
Ключ у меня в руке был тёплый от ладони. Я всё-таки попробовала его в замке. Замок был другой. Железная дверь тоже была другая, тёмная, с глазком выше, чем у моей.
– У меня сын, – сказала я, и сама не поняла, зачем это говорю. – Алексей. Ему тридцать семь.
Олег Петрович прислонился к косяку. Лицо у него стало такое, какое бывает у людей, когда они понимают, что сейчас придётся долго разговаривать.
– А доверенность была, – сказал он. – На имя Алексея Викторовича. Генеральная, с правом продажи. Мы через МФЦ оформили, за двое суток всё прошло. Квартира числится за мной. Вы, если хотите, сами выписку закажите, на Госуслугах видно.
Я ничего не ответила. Я стояла и смотрела на светлый прямоугольник там, где висело моё зеркало. Зеркало мы покупали с Витей в восемьдесят восьмом, в универмаге на Советской. Витя нёс его в обнимку три остановки, потому что денег на такси не было.
– Вы присядьте, – сказал Олег Петрович. – У меня табуретка есть, на площадку вынесу.
– Не надо, – сказала я. – Я постою.
Открытка в руке дрожала. Чемодан стоял у ноги. Я приехала с курорта, подаренного сыном. Сын отправил меня отдохнуть на три дня. Это и правда были три дня.
***
За три месяца до этого Лёша пришёл ужинать. Один, без Марины. Я обрадовалась. Когда он один, он больше похож на того мальчика, который в девяносто восьмом сидел со мной на кухне и ел макароны с маргарином, потому что на масло не было.
– Мам, мне триста тысяч надо. На оборотку. Вернём через месяц, там у партнёра сделка.
Я стояла у плиты и переворачивала котлеты. Мне шестьдесят три. Сына я ращу одна с девяносто восьмого, когда ему было девять. Двадцать восемь лет одна.
– Лёш, я же в прошлом ноябре давала. Двести.
– Мам, ну ты считаешь, что ли?
Он сказал это лёгким голосом, как будто в шутку. Но я считала. Я всё-таки считала. За последние пять лет я дала ему по триста тысяч тринадцать раз. Тринадцать. Это три миллиона девятьсот тысяч. Половина квартиры, если по рынку.
– Я же пенсионерка, – сказала я. – У меня вклад в Сбере. Ты его весь уже знаешь.
– Ну мам. Ты ничего в делах не понимаешь. Тебе отдыхать пора, а не копейки в банке крутить. Квартира всё равно моя будет, что ты за неё держишься.
Вот так он это и сказал. Легко, без злости, за котлетами, с видом человека, который давно всё решил. Я положила лопатку на край сковороды и повернулась к нему.
– Что ты сказал?
– Мам, ну не цепляйся к словам. Я говорю, кому ещё, мне же. Соне.
Соне в этот момент было семь. Ей на день рождения я шила сарафан в цветочек, потому что в магазине такого не было. Шесть лет, пять дней в неделю я сидела с ней. Пока Марина делала маникюр, пока Лёша «ездил по делам», пока оба учились быть родителями на моей пенсии и моих руках.
Я сняла сковороду с огня.
– Лёш, иди домой. Ужин с собой заверну.
– А триста?
– Не дам.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала на китайском.
– Мам, ты чего? Ты себя нормально чувствуешь?
– Я нормально чувствую. Первый раз за пять лет нормально. Иди.
Он ушёл. Я слышала, как он спускается по лестнице и на ходу кому-то звонит. «Не дала, представляешь. Старуха совсем сбрендила.» Я стояла на кухне и смотрела в окно, где во дворе горели жёлтые фонари, и вдруг поняла, что у меня дрожит не рука, а подбородок.
На следующее утро я пошла в Сбер и закрыла вклад. Сто двадцать тысяч. Перевела на карту, которую Лёша не знал. Карту я оформила в ВТБ, в соседнем доме, где сидит девочка в очках, бывшая воспитанница моего детсада. Она мне даже на чай предлагала остаться.
– Вера Николаевна, зачем вам вторая карта?
– Так. На всякий случай.
Я и сама не знала, на какой. Просто было ощущение, что случай будет.
Вечером позвонила Тамара. Тамара Ивановна, с тридцать пятой квартиры, мы с ней дружим с девяносто пятого, когда въехали в один подъезд.
– Верочка, а чего у тебя Лёша такой чёрный от лица выходил? Я на лавочке сидела, он чуть с ног не сшиб.
– Денег не дала.
– Ох. И правильно. Мой вон тоже до сорока на мне висел. А как перестала давать, так и пить перестал. Будь мать, Верочка, а не банкомат.
Я засмеялась. Первый раз за долгое время смеялась в голос. Витя смотрел на меня с фотографии, с той, что в деревянной рамке над комодом. Он был в парадной рубашке, день был пятое мая восемьдесят восьмого, это наша свадьба.
«Ну что, старик, – сказала я ему мысленно. – Первый раз отказала сыну. Страшно.»
Витя молчал. Он всегда молчал хорошо.
***
Через неделю Лёша приехал снова. С конфетами и путёвкой.
– Мам, это тебе. От всей души. Мы с Маринкой собрали.
Коробка «Рафаэлло» и глянцевый буклет. На буклете горы, солнце и санаторий «Долина нарзанов», Кисловодск. Три дня. Вылет пятого апреля, возврат восьмого.
– Лёш, ты чего.
– Мам, ты двадцать восемь лет никуда не выезжала. С того года, как папы не стало. Хватит. Я заплатил двадцать восемь тысяч. Уже всё. Путёвка горящая, поэтому и дёшево взял. Самолёт завтра в семь утра.
Я села на стул. В руках коробка, на коленях буклет. Двадцать восемь лет я не выезжала. Это правда. Последний раз мы были с Витей в Анапе, он уже плохо ходил, но хотел к морю.
– Лёш, я же не собрана.
– А что собирать? Там тепло. Халат, тапочки, зубная щётка. Соню привезу, она тебе чемодан поможет собрать. Ты, главное, не отказывайся. Марина обидится. Она полдня выбирала.
Марина в этот момент сидела в машине под окнами и не поднялась. Я видела её снизу. Она смотрела в телефон.
– Лёш.
– И вот ещё что. Мам, слушай внимательно. Пока ты в отъезде, коммуналку надо заплатить, пени капают, и справку из БТИ забрать, я её заказывал. Подпиши доверенность, чтобы я мог. А то иначе придётся тебя ждать, а пени же.
– Какую доверенность?
– Обычную. У нотариуса. Там бланк. Я всё организовал, знакомый нотариус в пяти минутах, Игорь Семёныч. Сейчас сгоняем, и домой, и завтра в аэропорт.
Я посмотрела на сына. Он стоял, уже в куртке, с ключами от машины в руке, и в глазах его было что-то такое быстрое, торопящее, как у человека, который боится опоздать на поезд.
– Лёш, а что в этой доверенности?
– Мам, ну бытовуха. Коммуналка, БТИ, справки. На всякий случай, вдруг ещё что. Там юридическая форма, её не переписывают.
– И всё?
– И всё. Мам, ну ты меня в чём подозреваешь, я же сын.
Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Я подумала: «Ну что я, правда. Он же сын. Двадцать восемь лет без моря. Двадцать восемь тысяч. Он старается.»
У нотариуса было душно. Контора сидела на первом этаже жилого дома, окна выходили во двор, и форточка была закрыта: на улице сквозило, а Игорь Семёныч, как он сам сказал, «сквозняков с детства не терпит». Игорь Семёныч оказался полным мужчиной в рубашке с короткими рукавами, с красным лицом и тонкой золотой цепочкой поверх воротника. На столе у него стоял в рамке снимок: он с Лёшей на рыбалке, лет, наверное, пять назад. Я узнала Лёшину синюю куртку.
– Знакомы, значит, – сказала я.
– С Алексеем Викторовичем мы давно. Хороший человек. Вам сын достался золотой, Вера Николаевна.
Лёша у стены усмехнулся в пол. Игорь Семёныч положил передо мной три листа и показал пальцем, где подписать.
– Вера Николаевна, вы прочли?
– Сынок объяснил.
– Вы подтверждаете, что доверенность генеральная, с правом распоряжения имуществом, включая продажу недвижимого имущества по адресу Подольск, улица Кирова, дом восемь, квартира сорок один?
Я услышала слово «продажу». Я услышала. Я клянусь, что услышала. В горле у меня что-то щёлкнуло, как когда глотаешь всухую. Я подняла глаза от бумаги. Лёша стоял справа, чуть сзади, и смотрел мне не в лицо, а в затылок, как смотрят в спину человеку, которого уговорили, но ещё не уверены. Игорь Семёныч глядел на меня поверх очков, и взгляд у него был доброжелательный, отработанный, как у врача, который тысячу раз выписывал один и тот же рецепт.
– Игорь Семёнович, а «включая продажу» это обязательно? – спросила я. Губы были чужие.
– Это стандартная формулировка для генеральной. Чтобы потом к нам повторно не ходить, если, допустим, справку из Росреестра понадобится получить или там ещё какую процедуру пройти. Форма типовая, Вера Николаевна. Её не переписывают.
Лёша за спиной выдохнул, не громко, но я услышала. И подумала: «Он же сын. Он же объяснил. Игорь Семёнович, нотариус, ему по закону нельзя обмануть. Это же формулировка. Так всегда пишут.»
– Подтверждаю, – сказала я.
Ручка в пальцах была тяжёлой, будто металлическая, хотя была простая, синяя, пластмассовая, из стаканчика. Я вывела своё «Фокина В. Н.», и буквы легли криво, «В» получилось с лишней петлёй. Рука у меня дрожала. Я списала это на духоту. Лёша расписался вторым, как будто так и надо, хотя так и не надо. Игорь Семёныч шлёпнул печать, и запах штемпельной краски вдруг показался мне знакомым, как в собесе, когда оформляют пенсию.
– Поздравляю, – сказал он и посмотрел на Лёшу. – Всё чисто.
Мы вышли. Солнце било в глаза. Лёша обнял меня за плечи.
– Мам, какая ты молодец. Теперь отдыхать.
Дома я собирала чемодан. Халат, тапочки, зубная щётка. Крем. Паспорт. И вдруг остановилась у комода. Витя смотрел на меня из рамки, пятое мая восемьдесят восьмого, парадная рубашка.
«Возьми меня, – как будто сказал он. – Не оставляй одного.»
Я не знаю, почему я это сделала. Я вынула фотографию из рамки, завернула в носовой платок и положила в сумку, между паспортом и кремом. Рамку оставила пустой. Светлый прямоугольник остался на обоях над комодом. Ещё один светлый прямоугольник.
Ночью я не спала. Лежала и думала: а всё-таки странно, что за путёвка на три дня. Обычно же на десять. И почему завтра. И почему Марина не поднялась. И почему знакомый нотариус.
«Ты совсем, – сказала я себе. – Сын старается, а ты его подозреваешь. Мать ты ему или кто.»
Под утро задремала. Снилось, что я стою у нашей двери с ключом, а замок не открывается.
***
В Кисловодске было тепло и солнечно. В первый день я спустилась к нарзану, попила из кружки, походила "по терренкуру". В столовой сидела женщина лет семидесяти, и мы с ней разговорились. Её звали Людмила Андреевна, она была из Тулы, приехала на восемнадцать дней. Я сказала, что на три. Она посмотрела на меня с жалостью.
– Три дня? Это не отдых. Это издевательство.
– Сын подарил.
– А почему сам не приехал?
Я не ответила.
Вечером я пошла в номер. Достала фотографию Вити, поставила на тумбочку. Позвонила Лёше: «не абонент». Позвонила Марине: «не абонент». Написала в семейный чат: «Долетела, тут хорошо». Чат молчал.
На второй день связь пропала совсем. В горах такое бывает. Я спустилась к ресепшену, девочка сказала: сбой у оператора, завтра починят. Я пошла на прогулку одна. В парке играл духовой оркестр. Я села на лавочку и вдруг подумала: «А если бы Витя был жив, мы бы сейчас сидели вдвоём. Он любил духовые.»
Я купила открытку. На ней была гора Малое Седло, синее небо и облако справа. Написала: «Вера, ты молодец, что поехала. Пусть будет ещё хоть раз.» Подписала своим же адресом и бросила в ящик. Не знаю зачем. Так иногда делала, когда была молодая.
На третий день, рано утром, связь вернулась. Телефон зазвонил, ещё не разблокированный, двадцать два пропущенных. Все от Тамары.
– Верочка, ты жива?
– Жива. Что случилось?
– Верочка, к тебе три дня подряд грузчики. Вчера мебель вывозили, сегодня с утра чужая женщина с собакой зашла. Я участкового звала, он говорит: собственник поменялся, всё законно. Верочка, ты слышишь?
Я слышала. Я стояла у окна номера, за окном было синее небо и гора, и голос Тамары был как из-под воды.
– Тамар, какой собственник.
– Не твой. Мужик какой-то, Олег. Верочка, ты Лёше доверенность давала?
Губы у меня онемели. Я их не чувствовала. Я попробовала сказать «давала», но сказала только «вала».
– Так. Верочка. Сядь. Открывай Госуслуги. Выписку из ЕГРН заказывай. Прямо сейчас, при мне.
Я села на кровать. Руки тряслись, но телефон слушался. Госуслуги. Недвижимость. Подольск, Кирова восемь, сорок один. Собственник. Там было написано не моё имя.
Дата регистрации: позавчера. Сумма сделки: четыре миллиона двести тысяч рублей. Рыночная цена этой квартиры, по апрелю двадцать шестого, составляла семь миллионов восемьсот. Я знала, потому что Тамара в прошлом году продавала такую же двушку этажом выше, у них ушло за семь семьсот за две недели.
Разница получалась три миллиона шестьсот тысяч. Столько сын подарил покупателю за срочность и налик.
Я позвонила Лёше. «Абонент недоступен.» Марине. «Недоступен.»
Я позвонила нотариусу. Игорь Семёнович взял трубку с четвёртого гудка.
– Нотариальная контора, слушаю.
– Это Вера Николаевна. Я у вас четвёртого апреля подписывала доверенность. На сына, Алексея.
Он помолчал.
– Да, помню.
– Игорь Семёнович, сын продал мою квартиру. По этой доверенности. За три дня, пока я в санатории.
Снова пауза.
– Вера Николаевна, доверенность была оформлена законно. Вы расписались при мне, подтвердили устно, что понимаете объём полномочий.
– А сын при этом присутствовал?
– Присутствовал. Да.
– А он знал, что там право продажи?
– Он сам выбирал формулировку. Я уточнял.
Я нажала на экране красную кнопку. Не ту, которой кладут трубку. Ту, рядом. Диктофон. На телефоне у меня диктофон с позапрошлого года, с тех пор как в собесе одна девочка посоветовала записывать разговоры с соцработниками, «на всякий случай».
– Игорь Семёнович, повторите, пожалуйста. Сын сам выбирал формулировку «с правом продажи»?
– Сам. Вера Николаевна, я понимаю ваше состояние, но юридически всё чисто. Если у вас претензии, обращайтесь в суд, я готов дать показания как свидетель.
– Готовы?
– Готов. Я свою репутацию ценю выше любых клиентов.
Я выключила диктофон. Положила телефон на тумбочку, рядом с фотографией Вити.
«Витя, – сказала я вслух. – Ты слышал, что он сказал?»
Витя молчал. Но молчал теперь по-другому, не как всегда.
Я сидела на кровати и смотрела в пол. В голове было пусто, как на обоях, где висели зеркало и фотография. Потом я встала, сложила вещи, положила фотографию в носовой платок и в сумку. Спустилась к ресепшену. Попросила такси до аэропорта Минеральные Воды. Билет на ближайший рейс до Москвы стоил восемнадцать тысяч. Я заплатила с той карты, которую Лёша не знал.
В самолёте соседка (полная женщина с кроссвордом) спросила, откуда я возвращаюсь.
– С курорта, – сказала я.
– Хорошо отдохнули?
– Три дня.
Она посмотрела на меня, как Людмила Андреевна из столовой, и больше не спрашивала.
Я прилетела в Домодедово в шесть вечера. Взяла такси до Подольска. В кармане куртки лежала открытка. Я нашла её утром в ящике номера, забрала с собой, чтобы положить в альбом. В альбоме, которого уже нет.
***
У чужой двери я простояла минут двадцать.
Олег Петрович всё-таки вынес табуретку, поставил на площадке и сел напротив меня, не выпроваживая, но и не впуская. Жевал второй бутерброд. Лицо у него было виноватое, как будто это он виноват.
– Вера Николаевна, вы меня извините. Я у риелтора брал. Всё по закону. Документы чистые, доверенность нотариальная, покупатель честный. Я же не мог знать.
– Вы не могли знать, – сказала я. – Это правда.
– Может, с сыном поговорите?
– Поговорю.
Я взяла чемодан. Спустилась на первый этаж. Позвонила в тридцать пятую.
Тамара открыла сразу, как будто ждала за дверью. Ничего не сказала, только забрала чемодан из моей руки, поставила в прихожей и обняла меня. Я стояла, уткнувшись лбом в её халат, и не плакала. Странно, но не плакала. Горло пересохло, как будто три дня шла по пустыне.
– Верочка, – сказала Тамара. – Чай или поесть?
– Лёшин адрес. Новый. Маринин. В Бутове.
– Сейчас поедешь?
– Сейчас.
– Верочка, на ночь глядя.
– Сейчас, Тамар.
Она записала адрес на обрывке газеты. Вызвала мне такси. Проводила до машины, сунула в руку термос с чаем и бутерброд с сыром.
– Верочка. Ты не горячись там. Ты подумай. Он же сын.
– Подумаю.
Я всю дорогу в такси смотрела в окно. Темнело. В голове крутилась одна и та же фраза. Сынова, из кухни, три месяца назад, с котлетами. «Квартира всё равно моя будет, что ты за неё держишься.» Я прокручивала её и прокручивала, как заевшую пластинку.
Лёша жил в съёмной трёшке, в новостройке у метро. Подъезд с консьержкой. Консьержка пустила, потому что я сказала: «К сыну. Я мать.» Она посмотрела и пустила. Мать, это ещё работающее слово.
Я позвонила в дверь. Открыла Марина. В халате, с мокрыми волосами. Увидела меня, застыла.
– Вера Николаевна. Мы вас не ждали.
– Не ждали.
За её спиной стоял Лёша. В домашних штанах, с кружкой в руке. Увидел меня и поставил кружку на тумбочку очень аккуратно. Тумбочка была новая. Тумбочку я тоже узнала: она была из моей прихожей.
– Мам. Ты чего не позвонила.
– Я позвонила. Ты не брал.
Я прошла в комнату, не снимая пальто. Чемодан оставила в коридоре. В комнате стоял мой диван. Стоял мой сервант. В серванте стоял мой сервиз, гэдээровский, синие цветы, я его покупала в восемьдесят девятом, отстояла очередь восемь часов. Марина шла за мной и не успевала закрыть рот.
– Лёша, это мои вещи.
– Мам, ну ты пойми. Мы не могли же их выбросить. Что годное, забрали к себе.
– Что годное.
Я обернулась к нему. Он стоял в дверях и смотрел в пол.
– Лёш, ты продал мою квартиру.
– Мам, я её продал, да. Но я для тебя же. Ты послушай. Я узнавал. В Купавне, в пансионате «Берёзки», места шикарные, трёхразовое питание, медсестра, телевизор. Я взнос уже внёс, триста тысяч. Ты будешь там королевой. А то что ты одна в двушке, на шестом этаже, без лифта.
– Триста тысяч внёс.
– Мам, ну ты послушай до конца.
Марина за его спиной не выдержала:
– Вера Николаевна, ну правда. В вашем возрасте квартира одна обуза. Сколько можно сыну мозги есть. Он два года не спит, долги, кредиты, а вы сидите на своих квадратных метрах, как будто они вам в гроб нужны.
Я посмотрела на неё. На Лёшу. На свой сервант за Лёшиным плечом. На синие цветы сервиза.
Горло у меня пересохло до того, что я не могла сглотнуть. Но голос был ровный. Я потом сама удивлялась, откуда он взялся, такой ровный.
– Лёша. А остальные три миллиона шестьсот?
– Какие три шестьсот?
– Рыночная цена семь восемьсот. Ты продал за четыре двести. Разница три шестьсот.
Он посмотрел на меня так, как будто я на китайском.
– Мам, ну ты что, оценщик, что ли. Срочная продажа, налик, дисконт. Обычное дело.
– Обычное.
– Мам.
– Лёш. Ты в детстве, когда тебе было девять, пришёл с синяком. Сказал, упал. Я через неделю узнала: побил старший пацан за то, что ты у него деньги на мороженое украл. Я тогда тебя не выдала. Даже отцу не сказала. Помнишь?
Он молчал.
– Я тридцать лет тебя не выдавала, Лёш. Всех покрывала. Банк, учителей, жену первую, налоговую. Всех.
– Мам, к чему ты это.
– А к тому, что хватит.
Я повернулась и пошла к двери. Марина дёрнулась, хотела не пустить.
– Марина, отойди.
Отошла.
Я взяла чемодан и вышла. Лёша крикнул вслед что-то про «мам, не дури». Я не обернулась. В лифте посмотрела на себя в зеркало. Старуха. Седая, в очках на цепочке, кофта торчит из-под пальто. Старуха с чемоданом.
«Витя, – сказала я мысленно. – Я к участковому.»
Витя молчал, но теперь не сердито.
В такси я позвонила Тамаре.
– Тамар, я в полицию. Сорок седьмое отделение, там дежурный до утра.
– Верочка, ты уверена?
– Уверена. Тамар. Ты посиди дома, я потом приеду.
– Верочка. Это же сын.
– Я знаю, Тамар. Знаю.
В отделении было пусто. Девушка-дежурная, молоденькая, лет двадцати пяти, в форме не по плечам, выдала мне бланк и ручку.
– Заявление о чём?
– О мошенничестве. Сын продал мою квартиру по доверенности. Стоимость занижена, деньги на свой счёт.
Она посмотрела на меня внимательнее.
– Родной сын?
– Родной.
Она помолчала. Потом сказала:
– Пишите. Статья сто пятьдесят девять, часть четвёртая. Особо крупный размер. Я помогу с формулировками.
Я писала час. В заявлении я цитировала Лёшину фразу, ту самую, из кухни: «Квартира всё равно моя будет, что ты за неё держишься». Я написала её в кавычках, с указанием даты и места произнесения. Приложила выписку из ЕГРН, скачанную с Госуслуг. Сдала диктофонную запись нотариуса, девушка скинула файл себе на служебный ноутбук, выдала расписку.
Вышла в четвёртом часу ночи. Дышала ровно. Руки не дрожали. Мне казалось, что я стала на сорок лет моложе или, наоборот, на сто лет старше. Я не могла понять, в какую сторону.
У Тамары горел свет на кухне. Она сидела за столом и пила чай с мелиссой.
– Верочка. Написала?
– Написала.
– Дай Бог тебе сил.
– Тамар. Завтра к нотариусу. К другому. Не к Игорю Семёнычу.
– Завещание?
– Завещание. Всё, что у меня осталось: дача от Вити, счёт сберегательный, бабушкино золото. Всё на Соню. До восемнадцати распорядитель ты.
Тамара поставила кружку.
– Верочка. Это много.
– Это мало, Тамар. Это всё, что у меня есть. И я не хочу, чтобы что-то из этого досталось Лёше или Марине. Соне. Через твою голову. Потому что если через их голову, они до неё не донесут.
Тамара кивнула. Не спорила.
– А копию завещания отправлю в семейный чат. Пусть знают.
– Верочка, это жёстко.
– Я знаю.
Я легла на диван в её зале. Достала фотографию Вити, поставила на тумбочку. Витя в парадной рубашке, наша свадьба, восемьдесят восьмой год. Он смотрел прямо, как всегда.
«Ну что, старик, – сказала я мысленно. – Подала на родного сына в полицию. И лишаю его наследства. Страшно? Мне страшно.»
Витя молчал. Но молчал теперь одобрительно. Или мне хотелось так думать.
Под подушкой лежала открытка с горой Малое Седло. Я её ещё не отправила себе по новому адресу. Подумала: может, она сама придёт. Открытки иногда сами находят дорогу.
***
Прошло пять месяцев.
Я живу у Тамары Ивановны, в зале, на диване. Фотография Вити стоит на её тумбочке, рядом с её собственной свадебной карточкой. Две свадьбы, два мужчины, одно молчание.
Дело по сто пятьдесят девятой, часть четвёртая, в Подольском городском суде. Первое заседание через две недели. Следователь звонит раз в неделю, говорит ровным голосом: «Вера Николаевна, доказательная база хорошая, держитесь.» Держусь.
Лёша не звонит. Ни разу за пять месяцев. Марина написала в семейный чат длинное сообщение, где всё перемешала. Там было про «свекровь сошла с ума», «сажает единственного сына», «забудьте её, её больше нет для семьи», и много восклицательных знаков. Родня из Рязани частично поверила. Двоюродная сестра Лёши отписала мне личным: «Тётя Вера, ну как же так, он же один у вас.»
Он один. Да.
Соню мне на день рождения не привезли. Я купила ей куклу, новую, говорящую, я таких никогда сама не видела, девочка в магазине помогла выбрать. Кукла лежит в пакете у Тамары в шкафу. Я позвонила Соне на её мобильный, тот, что я же ей и подарила. Она взяла трубку, сказала тихо: «Баб, мне мама не разрешает разговаривать.» И положила.
Восемь лет. Мама не разрешает.
Вчера пришла почта. В ящик Тамары (на её фамилию, с припиской «для В. Н.») упала повестка свидетелю. И рядом, в том же ящике, лежала открытка. С горой Малое Седло. Синее небо, облако справа. Моим почерком: «Вера, ты молодец, что поехала. Пусть будет ещё хоть раз.»
Дошла. Пять месяцев шла, а дошла.
Я поставила её на тумбочку, рядом с Витей. Витя смотрит прямо. Гора смотрит косо. Я смотрю куда-то между ними.
И вот я теперь спрашиваю вас. Честно спрашиваю, не в воздух.
Я подала на родного сына заявление в полицию по статье сто пятьдесят девять часть четвёртая. Я лишила его наследства через завещание на восьмилетнюю внучку, через голову её родителей. Я не звоню ему первой и не собираюсь.
Я ещё мать ему или уже нет? Перегнула или правильно?