Лошадь пала у самой околицы, где начинался мокрый березняк. Сначала рухнула на передние ноги, всхрапнув так, словно из нее разом выпустили весь воздух, а потом завалилась на бок, придавив крупом раненого всадника.
Дмитрий успел выдернуть ногу из стремени за мгновение до этого, но удар о землю все равно выбил из глаз белые искры. Он лежал лицом в прелой листве и не мог дышать. Не от страха — от боли. Спина горела. Там, под распоротой кожей, под слоем запекшейся корки, сидели мелкие осколки противотанковой мины. Они шевелились при каждом движении, как живые.
— Вставай... — прохрипел он сам себе, но губы не слушались. — Димка, вставай, сволочь...
Небо над ним было низким и серым, как старая шинель. Деревня, до которой он полз и ехал третьи сутки, лежала внизу, в распадке, окутанная сырой тишиной. Ни дыма, ни лая собак. Только тяжелая вода капала с голых веток.
Из лесу, по тропе, усыпанной рыжими иголками, шла Варя.
Шла легко, почти неслышно, несмотря на тяжелые кирзовые сапоги на два размера больше. На ней было серое пальто, перехваченное в талии солдатским ремнем, и пуховый платок, из-под которого выбивались белесые, как лен, волосы. Ей было пятнадцать, и она уже полгода как разучилась улыбаться просто так, без причины.
Увидев мертвую лошадь, Варя замерла. Звериным, выработанным за войну чутьем она быстро глянула по сторонам — нет ли немцев, нет ли полицаев. Никого. Тишина.
А потом она заметила тело, лежащее ничком.
«Еще один мертвяк», — мелькнуло в голове равнодушно. За эти месяцы она навидалась трупов: красноармейцев, сгоревших в танках, партизан, повешенных на центральной площади. Она уже почти привыкла. Но этот вдруг шевельнул рукой.
Варя вздрогнула, но не закричала. Кричать было нельзя ни в коем случае — в деревне стояли немцы.
Она подошла ближе, слыша только хруст веток под сапогами и гулкий стук своего сердца. Человек в прожженном танковом комбинезоне, без знаков различия, попытался поднять голову. Лицо его было серым от грязи и боли, но глаза — горячечными, очень живыми.
— Уходи... — выдохнул он, облизав разбитые губы. — Убьют тебя.
Варя медленно присела на корточки. Танкист был совсем молодой, наверное, ненамного старше ее погибшего брата Степки. Гимнастерка на спине превратилась в бурое месиво из ткани, крови и гноя. В овражке, куда стекла талая вода, еще лежал грязный снег, и от земли тянуло холодом.
— Не уйду, — сказала она тихо. Голос у нее был певучий, тягучий, совсем не вязавшийся с этим гиблым местом.
Она вдруг четко поняла: если она сейчас развернется и уйдет в лес за хворостом, как велел отец, то к вечеру он умрет. Замерзнет или истечет кровью. И этот взгляд, цепляющийся за жизнь, будет сниться ей до самой смерти.
— Помоги... Тебя поднять, — скомандовала она .
Поднять его оказалось почти невозможно. Дмитрий был выше ее на голову, хоть и высох до костей. Варя подлезла под его руку, и они двинулись к деревне — не дорогой, а задворками, где раскисли огороды и чернели прошлогодние подсолнухи. Каждый шаг давался пыткой. Дмитрий дышал часто и рвано, иногда закусывая до крови рукав собственной гимнастерки, чтобы не стонать.
Дом старосты стоял на отшибе, добротный, пятистенный, под железной крышей. Единственный на всю деревню, где не выбили стекла и не «шмонали» каждый день, вытряхивая из подпола последнее зерно. Отца Варя увидела в окне — тот сидел за столом над бумагами, нацепив на нос очки. У него было тяжелое, усталое лицо человека, который предал всё, кроме дочери.
— В погреб... нельзя, — зашептала Варя, затаскивая Дмитрия в сени. — В погребе картошка, могут полезть. Под полом... там лаз . Сиди тихо, как мышь. Понял?
Он кивнул, теряя сознание от слабости. Пришлось толкать его в темный провал под досками, где пахло сухой землей, мышами и старыми вениками.
Отец нашел ее поздно вечером, когда она грела воду с черемицей и ромашкой. Он долго стоял на пороге горницы, глядя на розовую тряпку в тазу с кровью, и молчал. Желваки играли под кожей.
— Там... в подполе... Не жилец он, — прошептал староста, с трудом ворочая языком. — Дочка, ты чего творишь? Нас же расстреляют. Меня — за то, что укрыл, тебя — за компанию.
— Не расстреляют, пока не нашли, — отрезала Варя. — Я никому не скажу. А если ты, батя, донесешь... я завтра же пойду и повешусь на том суку, где дядю Петра вешали.
Это была жестокая и страшная правда. Отец любил дочь безумной, больной любовью, ради которой уже согласился носить белую повязку полицая. Он махнул рукой и вышел, оставив на столе керосиновую лампу.
А ночью Варя спустилась в подпол.
Дмитрий лежал на тулупе, укрытый старым одеялом, и метался в жару. Она при свете огарка промыла его спину, стараясь не плакать — там не было живого места. Горячая кожа, вздувшиеся края ран, черные точки осколков... «Сепсис», — вспомнила она страшное слово, которое слышала от фельдшера перед тем, как того расстреляли.
— Ты пой, пой, — вдруг ясно и четко произнес он, не открывая глаз. Ему казалось, что он снова маленький и мама сидит у кровати. — Я засну — но не умру, слышишь? Пой...
Варя растерялась. Петь колыбельные? Сейчас, когда за окнами чужая речь и лай овчарок? Но он так просил... Она погладила его по мокрым волосам и тихо-тихо, почти беззвучно затянула старую песню, которую певала ей мать, ушедшая от тифа в первую военную осень:
— Сонливы дрёмы по сеничкам бродят,
Глазки закрой, пусть печали уходят...
Голос дрожал, срывался. Дмитрий слушал, замерев, а потом вдруг заплакал — беззвучно,слезы текли по вискам в грязные волосы. Ему было девятнадцать. Он горел в танке, добил двух немцев из пистолета и сутки полз через чащу. Но сейчас, от этой девчачьей колыбельной, в груди что-то лопнуло, и стало легче дышать.
Варя пела всю ночь.
На рассвете она потрогала его лоб. Жар не спадал. Травяные настои, которыми она примачивала рваные раны на спине, не помогали. Раны чернели и начинали дурно пахнуть. Смерть снова стояла у входа в подпол, белая, холодная, как мартовский туман.
«Настои не помогут, — поняла Варя, растирая закоченевшие пальцы. — Нужна мазь. И не какая-нибудь, а та, немецкая, в железной банке с орлом».
Она знала, где отец хранит бинты и лекарства, которые ему выдавали в комендатуре. Знала, что пропажу заметят сразу.
Но глаза танкиста в темноте горели свечой, и она шагнула в горницу, где на стуле висел ремень с отцовской кобурой и лежал его заветный саквояж с красным крестом. «Успею. Украду. Верну.. Только бы он дожил до рассвета...»
Она разжала железные застежки саквояжа.
За окнами, разрывая туман, затарахтел первый утренний мотоцикл. Деревня просыпалась, чтобы жить еще один день в страхе и ожидании смерти. А под полом, где даже днем была ночь, умирающий парень сжимал кулаки и слушал, как затихают вверху легкие девичьи шаги, обещавшие ему спасение.
В доме пахло предательством и надеждой.
***
Немецкая мазь пахла резко, неприятно — карболкой, спиртом и чем-то химическим, чуждым. Варя отвинтила крышку, и в подполе запахло больницей.
Дмитрий лежал без сознания. Дыхание стало поверхностным, редким, с присвистом. Варя наклонилась над ним, сжав зубы, и принялась за дело. Она не была медсестрой, но за два года войны навидалась такого, что руки сами знали, что делать. Сначала — чистая тряпка, смоченная в теплой воде. Отдирать присохшие бинты было страшно, но она стиснула зубы и тянула, пока Дмитрий не застонал.
— Терпи, — шептала она, глотая слезы. — Терпи, танкист, слышишь? Я быстро...
Грязь, сукровица, клочки ваты. Когда последний слой отошел, Варя зажала рот ладонью. Спина была сплошной раной. Осколки сидели глубоко, но мелкие, и она решилась. Кончиком прокаленной на лампе иглы, закусив губу до крови, вытащила три самых крупных железных крошки. Дмитрий кричал в бреду, но крик уходил в землю, глухо и бессильно.
Потом она густо, не жалея, наложила мазь. Жирная, желтоватая масса ложилась на раны, и Варя молилась про себя всем богам, каких помнила: и Богу, в которого верила бабушка, и матери-земле, и просто судьбе.
Три дня прошли в тумане. Днем Варя ходила по деревне, носила воду, помогала отцу с бумагами — староста записывал, сколько у кого забрали скота и зерна. Она делала все механически, а сама каждую минуту прислушивалась: не идут ли? Не скрипнула ли половица над подполом? Не залаяла ли сука фрау Мюллер, которую немцы пускали по следам?
По ночам она спускалась вниз и пела. Дмитрий бредил, звал какого-то Петьку, просил завести мотор, кричал «Прорыв!», а потом затихал, только когда Варя начинала колыбельную. Голос ее, тонкий и чистый, как лесной ручей, был единственным якорем, удерживавшим его на этом свете. Она замечала, что его лицо разглаживается, а дыхание становится ровнее.
А потом он открыл глаза. Осмысленно.
Это было под утро четвертого дня. Варя дремала, сидя на корточках у огарка свечи, уронив голову на грудь. И вдруг почувствовала слабое прикосновение к своей руке. Дмитрий смотрел на нее. Глаза были мутные, но в них светилась искра.
— Живая... — прохрипел он. — И я... тоже?
Варя всхлипнула и закивала, не в силах говорить. Она нащупала его лоб — жар спал, осталась только слабая испарина.
— Пей, — она поднесла к его губам кружку с брусничным отваром. Он пил жадно, обливаясь, а она придерживала его голову и чувствовала под пальцами его короткие, начавшие отрастать волосы.
С этого дня началось выздоровление.
Они разговаривали теперь шепотом, долгими часами. Дмитрий рассказывал о своем экипаже: как горели в танке под Прохоровкой, как он один выбрался через нижний люк, а ребята остались. О том, как шел лесами, питаясь корой и мерзлой клюквой, пока не наткнулся на брошенного колхозного коня. Как звал коня Верным, и тот тащил его через болота, пока не пал у околицы.
— Я его сам застрелил, — сказал Дмитрий глухо. — Пистолет был, трофейный, «вальтер». Два патрона оставалось. Один в коня... Второй себе хотел, но не успел. Ты пришла.
Варя слушала, обхватив колени руками. Теснота подпола словно раздвинулась, превратившись в целую вселенную. Здесь пахло землей и мазью, горел огарок свечи, и была только их война, их страх и их тишина.
Однажды Дмитрий попросил рассказать о ней. И Варя, помедлив, стала говорить — впервые за многие месяцы. О том, как мать умерла от тифа в сорок первом. Как отец, бывший председатель колхоза, пошел служить немцам. Не потому что фашист, а потому что боялся за нее, за Варю. Думал, что повязка полицая — это щит. А щит получился из паутины: одно дуновение — и порвется.
— Он хороший, — сказала Варя тихо. — Просто запутался. И очень меня любит.
— За любовь многое прощается, — неожиданно ответил Дмитрий и посмотрел на нее так пристально, что Варя почувствовала, как горят щеки.
Он выздоравливал быстро, по-молодому. Уже на пятый день начал вставать, опираясь на балку. Раны затягивались розовой кожицей. Варя диву давалась: то ли мазь оказалась чудодейственной, то ли жизнь в нем бурлила с такой силой, что не поддавалась смерти.
И между ними родилось то, чему нет названия в пятнадцать и девятнадцать лет. Это была не страсть, не любовь еще, а трепет, как у птенца, впервые раскрывающего крылья. Детская влюбленность в само чудо жизни — в то, что он выжил, что она ходит рядом, что можно видеть ее тонкие пальцы, поправляющие одеяло, слышать дыхание в темноте.
И все полетело к черту на десятый день.
Был вечер. Моросил мелкий дождь, барабанил по железной крыше, заглушая шаги. Варя только что покормила Дмитрия картофельным отваром и собиралась гасить лампу, когда наверху грохнула входная дверь.
Чужие голоса. Сапоги. Много подкованных сапог по чистым половицам.
— Староста! — рявкнул по-русски, но с акцентом, гнусавый голос. —На тебя доносец есть. Говорят, ты партизанского щенка у себя под полом греешь?
Варя замерла. Кровь отхлынула от лица, в висках застучало. Дмитрий метнулся в угол, нашаривая «вальтер» с последним патроном.
Отец отвечал спокойно, даже сонно:
— Какие партизаны, герр офицер? Каждую ночь проверяете. Сами посмотрите. Варька моя спит давно. Девка-то маленькая.
— Проверим! — голос стал ближе. Заскрипели половицы над самой головой. Варя с ужасом поняла, что люк не замаскирован как следует — тулуп лежит не так, и угол половичка загнулся кверху.
Дмитрий поднял пистолет. Руки не дрожали. Во взгляде, обращенном к Варе, читалось: «Прости. За то, что втянул.».
В доме загрохотали ящики стола, что-то упало и разбилось. Немцы не шмонали каждый день, но уж если начинали, то выворачивали все. Староста ходил за ними тенью, предлагал самогон, шутил. А потом вдруг повысил голос, приблизившись к половице:
— Да нету тут ничего, господа! Вот вам крест...
Это был сигнал. «Бегите». Варя услышала в его голосе обреченность и одновременно приказ. Она не знала, что отец сам понял: донос уже был, и даже если сейчас никого не найдут, за ним придут снова. И чтобы спасти дочь, он должен отдать себя.
— Бежим, — выдохнул Дмитрий, хватая Варю за руку. — Через лаз на огород.
— А отец?
— Не успеем его забрать. Живо!
Он толкнул ее в темный земляной ход, который Варя сама вырыла еще в начале оккупации — на всякий случай. Полезли быстро, на четвереньках, обдирая локти. Сзади, уже глуше, донесся звук выбиваемых досок и крик отца:
— Беги, дочка! Беги...
И сразу — выстрел. Один. Сухой и страшный.
Варя замерла, хватая ртом воздух. Ей хотелось закричать, вернуться, вцепиться зубами в глотку тому, кто стрелял. Но Дмитрий уже тащил ее за руку, выволакивая в мокрые заросли крапивы за огородом. Ночь приняла их — холодная, беззвездная, пахнущая порохом и бедой.
Они бежали по лесу, спотыкаясь о корни. Позади раздавались выстрелы, лай овчарок, но постепенно все стихло. Дмитрий бежал, сжимая в одной руке «вальтер», в другой — ее ледяную ладошку. Спина под рубахой горела огнем . Но он даже не замечал этого.
Варя не плакала. Слезы кончились. Внутри была только пустота и холод. Отец остался там, под выстрелом, заплатив за их жизни. И теперь они вдвоем — девятнадцатилетний танкист и пятнадцатилетняя девчонка — остались одни против целого леса, полного врагов.
Продолжение следует ...