Лес встретил их сыростью и тишиной. Такой глубокой, что звон в ушах казался оглушительным. Дмитрий тащил Варю за руку, продираясь сквозь мокрый ельник, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, ноги проваливались в мох, наполненный ледяной водой, но он шел и шел, стиснув зубы, пока деревня не осталась далеко позади, а лай собак не стих окончательно.
Только тогда он остановился и рухнул на колени.
Спина горела адским огнем. Он чувствовал, как по лопаткам течет что-то теплое и липкое — швы разошлись. Перед глазами плыли красные круги, но сознание держалось на одном: «Ее надо увести. Ее надо спасти».
Варя стояла над ним, белая как полотно. Губы дрожали, но она не издала ни звука. Только смотрела куда-то сквозь деревья, туда, где остался дом, отец, выстрел. Туда, где больше ничего не было.
— Варя... — позвал Дмитрий хрипло. — Варя, очнись. Нельзя тут стоять.
Она перевела на него взгляд, и в этом взгляде было столько боли, что Дмитрий задохнулся. Он видел такое в глазах солдат, потерявших весь экипаж. . Но видеть это у пятнадцатилетней девчонки было невыносимо.
— Я убила его, — сказала она мертвым голосом. — Если бы я тебя не привела... если бы не спрятала...
— Молчи! — он резко, через боль, поднялся и схватил ее за плечи. — Слышишь? Молчи. Твой отец... он сам выбрал. Поняла? Он тебя любил. Он за тебя жизнь отдал. А ты говоришь — убила. Не смей.
Варя смотрела ему в глаза, и по ее щекам наконец потекли слезы. Она плакала беззвучно, вздрагивая всем телом, и Дмитрий, не зная, что делать, просто прижал ее к себе. От него пахло кровью, землей и той самой немецкой мазью. Но ей было все равно. Она вцепилась в его гимнастерку и дала волю горю.
Так они простояли несколько минут, пока где-то далеко не раздался одиночный выстрел. Лес напомнил: вы не одни. Вас ищут.
— Идти можешь? — спросил Дмитрий, отстраняясь.
— Могу, — Варя вытерла лицо рукавом. — Я тут каждую тропку знаю. Мы с отцом тут грибы собирали. Сможем уйти. Там, в глубине, есть кордон. Брошенный. Лесник там жил до войны.
— Тогда веди.
Она кивнула и пошла первой. Маленькая, в своем сером пальто и огромных сапогах — но спина прямая, голова поднята. Дмитрий смотрел ей вслед и чувствовал странную гордость, смешанную с нежностью. Девчонка, а характер — кремень. Настоящая дочь старосты.
Шли долго. Лес никак не кончался — угрюмый, набухший влагой, перечеркнутый черными стволами. Иногда Варя останавливалась, прислушивалась, как зверек, и меняла направление. Петляла. Заметала следы в ручье. Дмитрий едва поспевал. Кровь уже пропитала рубаху на спине, и каждый шаг отдавался в позвоночник тупой болью. Но он молчал. Жаловаться было нельзя.
Когда начало смеркаться, вышли к оврагу. На дне его, заросший ольхой и бузиной, стоял покосившийся домик с проваленной крышей. Кордон.
— Здесь, — Варя указала на черный провал двери. — Переждем до темноты. А ночью дальше пойдем. К партизанам. Я знаю, где их искать. Отец знал, но молчал.
Внутри пахло плесенью и старым дымом. Печь обвалилась, но в углу сохранились нары, застеленные прелой соломой. Дмитрий опустился на них, и силы окончательно покинули его. Он откинулся к бревенчатой стене, закрывая глаза.
— Дай посмотрю, — Варя уже стояла рядом, сжимая в руке остатки бинта, чудом сохранившиеся в кармане пальто.
— Не надо, — пробормотал Дмитрий.
— Надо. Сними рубаху.
Он подчинился, кривясь от боли. Варя ахнула. Швы действительно разошлись, и рана снова открылась, хоть и не так страшно, как раньше. Она промокнула кровь, потом оторвала чистый кусок и туго перевязала, насколько хватило сил. Руки ее действовали уверенно, почти профессионально.
— Сестричка моя, — прошептал Дмитрий, и Варя замерла.
— Какая я тебе сестричка? — спросила она, не поднимая глаз.
— Фронтовая. Медицинская, — он улыбнулся одними губами. — Спасибо.
Они остались вдвоем в густой темноте. Где-то ухала сова, шумели верхушки сосен. Варя сидела рядом на корточках и не уходила. Воздух между ними снова стал плотным, как давеча в подполе, только теперь не было безопасных стен, не было отца, не было никого — только они, война и ночь.
— Ты петь будешь? — спросил Дмитрий тихо. — А то страшно чего-то.
Варя посмотрела на него — беспомощного, перебинтованного, с дрожащими от слабости губами, и сердце ее сжалось. Этот парень, который горел в танке, который стрелял из «вальтера» и тащил ее через лес, сейчас был просто мальчишкой. Ее мальчишкой.
— Спою, — она пересела ближе, на самый край нар. — Только ты лежи. Спи.
И запела — вполголоса, почти шепотом, ту самую колыбельную. Голос плыл по избушке, как дым, заполнял углы, прогонял страх. Дмитрий слушал, закрыв глаза, и дыхание его становилось ровнее. Тепло разливалось по телу, убаюкивало.
Когда песня кончилась, Варя наклонилась к нему, проверить — спит ли. И вдруг его рука поднялась и осторожно коснулась ее щеки. Глаза были открыты.
— Ты чего? — прошептала Варя, замирая.
— Не знаю, — он смотрел на нее странно, как на чудо. — Ты красивая. Я там, в подполе, все думал: «Вот бы выжить, чтобы еще раз на нее посмотреть».
Она не ответила — слов не было. Вместо слов она наклонилась ниже, так что ее волосы защекотали его лицо, и прижалась губами к его губам. Поцелуй вышел неловким, коротким, соленым — от крови на его разбитых губах, от ее слез, от пота, которым пропиталось все вокруг. Но для них обоих он был первым и самым настоящим.
— Вот, — сказала Варя, отстраняясь, и щеки ее горели. — Чтобы знал. И не помирал больше. Не смей.
Дмитрий молчал, потрясенный. Он смотрел на нее — на эту девчонку, которая украла для него мазь, которая пела ему песни, которая сейчас, потеряв все, нашла в себе силы поцеловать его. И понял: пропал. Совсем пропал.
— Не умру, — сказал он хрипло. — Даю слово, Варвара. Теперь точно не умру.
Ночь прошла под вой ветра. А на рассвете Дмитрий поднялся, сжимая в руке «вальтер» с последним патроном, и сказал:
— Веди к партизанам. Хватит прятаться. Теперь мы вместе.
Они вышли из кордона, когда над лесом вставало холодное, бледное солнце. Впереди была неизвестность, бои, долгие версты войны. Но теперь они шли не как беглецы, а как бойцы. Он — с оружием. Она — с надеждой, которая была сильнее любого оружия.
Она поцеловала его. Ей было пятнадцать. Ему — девятнадцать. Война еще не кончилась, но любовь уже началась.
***
Партизанский отряд они нашли на четвертые сутки.
Варя вела Дмитрия звериными тропами, о которых знала от отца. Тот, хоть и носил белую повязку, иногда ронял за ужином глухие намеки: «Там, за Горелым болотом, лучше не ходи. Говорят, люди шалят». Теперь Варя понимала — он специально говорил. На случай, если придется бежать.
Шли по ночам. Днем прятались в буреломах и оврагах, зарываясь в прелую листву. Еды не было почти никакой — Дмитрий один раз подстрелил зайца, и они ели полусырое мясо, давясь от голода и отвращения. Варя осунулась, заострились скулы, но глаза горели по-прежнему — упрямые, серые, совсем не детские.
На исходе четвертого дня их взяли.
Вышли из-за деревьев бесшумно, как призраки — трое в ватниках, с автоматами. Окружили. Дмитрий рванул из-за пояса «вальтер», но Варя повисла у него на руке:
— Свои! Это свои!
Старший, бородатый мужик с лицом, изрезанным шрамами, долго разглядывал их. Потом сплюнул в снег и сказал:
— Танкист, что ли? По робе видать. И девка... Ты чья? Старосты дочка? Слыхали. Беда у вас там.
Варя дернулась. Значит, весть о расстреле отца уже долетела. Значит, правда. Значит, не сон.
— Беда, — повторила она глухо. — Теперь я ваша. И он ваш. Принимайте.
Дмитрия поставили на ноги быстро. Раны, хоть и гноились, заживали — сказалась медвежья натура. Уже через неделю он ходил с партизанами на железную дорогу, подрывать эшелон. А Варя оставалась в землянке, помогала поварихе, стирала бинты, училась стрелять из трофейного «люгера».
Жизнь пошла другая. Страшная, голодная, но осмысленная.
Дмитрий возвращался с заданий и первым делом искал ее глазами. Находил, молча садился рядом, иногда клал голову ей на колени. Варя перебирала его волосы, ставшие совсем длинными, и пела. Тихо, чтобы никто не слышал. Это был их ритуал. Их тайна в землянке, пропахшей махоркой и сырой овчиной.
Однажды, после особенно тяжелого боя, когда положили половину отряда, Дмитрий вернулся на рассвете. Сел у входа в землянку, не заходя внутрь. Варя вышла сама, накинув шинель на плечи.
— Все? — спросила она, глядя на его почерневшее лицо.
— Все, — он говорил с трудом. — Мост взорвали. Троих потеряли. Петровича... помнишь? И Леньку-связиста. Совсем пацан был. Шестнадцать лет.
Он замолчал. Варя села рядом, взяла его ледяную руку.
— Я боюсь, Варя, — вдруг сказал он, и голос дрогнул. — Не за себя. За тебя. Вдруг не выживем. Вдруг...
— Не смей, — перебила она жестко, как тогда, в лесу. — Ты мне обещал. Помнишь? «Не умру». Держи слово, танкист.
Он посмотрел на нее и вдруг улыбнулся — впервые за много дней:
— Помню, сестричка моя. Все помню.
Зимой сорок четвертого, когда линия фронта покатилась на запад, Дмитрия и Варю переправили к регулярным частям. Их разлучили — его в танковый батальон, ее в медсанбат. Прощались на разбитом полустанке, под вой «юнкерсов» и грохот зениток.
Варя стояла, прямая, как струна, и смотрела ему в глаза. Они оба выросли за эти месяцы. Ей уже было шестнадцать, ему — двадцать. Война состарила их души, но сохранила то, что родилось в подполе и окрепло в партизанском лесу.
— Пиши, — сказала она.
— Куда писать-то? — усмехнулся Дмитрий. — Деревни нет, адреса нет.
— На фронт пиши. Найдемся, — она вдруг всхлипнула и прижалась к его шинели. — Ты только живи. Слышишь? Живи.
— Спой на дорожку? — попросил он, почти как тогда, в бреду.
И Варя, не обращая внимания на гудящий паровоз, на суетящихся солдат, запела. Тихо, только для него. Ту самую колыбельную.
Эшелон ушел. Она стояла на перроне и смотрела вслед, пока дым не растаял в сером небе.
***
Май. Деревня, которой больше нет на картах.
Двое стариков сидели на лавочке перед домом. Дом был новый, крепкий, с палисадником, полным георгинов и мальв. Старушка вязала, быстро мелькая спицами. Старик, в распахнутой рубахе, курил «Беломор» и щурился на закатное солнце.
Им было много лет. Война отгремел, но иногда по ночам Дмитрию Ивановичу все еще снился горящий танк. Тогда он просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок, пока не слышал рядом ее дыхание — ровное, спокойное.
— Варь, — позвал он, откладывая папиросу.
— А? — она не подняла глаз от вязания.
— Спой ту колыбельную. А то страшно чего-то.
Варвара Петровна опустила спицы и посмотрела на мужа. Лицо его было изрезано морщинами, в волосах давно поселилась седина, но глаза остались теми же, горячечными, живыми. Как тогда, в подполе.
— Опять приснилось? — спросила она мягко.
— Приснилось, — признался Дмитрий. — Будто опять горю, а ты не приходишь. И так мне страшно, Варь... Так страшно, что кричать хочется. А проснулся — ты рядом. Спой, легче станет.
Она отложила вязание, пересела ближе и тихо, тем самым певучим, тягучим голосом, который когда-то вытащил его из могилы, запела. Старую, детскую колыбельную, что певала еще ее мать.
Дмитрий закрыл глаза. Страх отступил. Война ушла. Остался только этот голос, этот сад, этот вечер и ее рука в его руке.
Война закончилась. А любовь — нет.
Она поет ему до сих пор.
Конец рассказа.