Глава 4(2)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
Мы с Трубецким смотрели друг на друга — два человека, между которыми лежала пропасть взаимной неприязни, вынужденные работать вместе. В учебниках по менеджменту такое называют «конфликтом интересов». В реальной жизни это называется «рецептом катастрофы».
— Простите, — Папа обратился к очередному побитому им ранее офицеру, нарушая затянувшееся молчание, — как ваша челюсть, господин майор? В прошлый раз был неприятный звук. Хруст такой, знаете... Мы с товарищами потом обсуждали, гадали — трещина или просто вывих? Спор до сих пор не разрешён. Может, просветите?
Папа явно провоцировал новую драку, желая отомстить за несколько дней в карцере гауптвахты. Офицер побагровел. Его рука дёрнулась к кобуре.
— Я бы не советовал, сын мой, — мягко произнёс Капеллан. — Поверьте человеку, который видел, чем это заканчивается. Спойлер: ничем хорошим. Для вас. Для старшего сержанта же — вполне развлекательно.
Трубецкой жестом остановил назревающий конфликт:
— Проводите наших гостей. Разместите их на нижней палубе.
Он обернулся ко мне с улыбкой, которая не касалась глаз. Вообще. Ни на миллиметр.
— К сожалению, офицерские каюты заняты. Придётся довольствоваться более скромными условиями.
— Ничего страшного, — ответил я. — После вашей гауптвахты любое место покажется курортом.
Трубецкой хмыкнул. Его улыбка застыла, превратившись в оскал.
Жуков повёл нашу группу к выходу из ангара, старательно держась на расстоянии от Мэри. Она следовала прямо за ним, не говоря ни слова. Просто шла. Жуков ускорил шаг. Потом ещё.
— Христианское милосердие, — тихо заметил Капеллан, наблюдая за этой немой сценой, — предполагает прощение врагов.
— Я атеистка, — ответила Мэри, не оборачиваясь.
Кубрик техперсонала у машинного отделения — практически то же место, где нас держали в прошлый раз. Трубецкой не утруждал себя оригинальностью в мелких пакостях.
Лейтенант Жуковский остановился у входа, не переступая порог. Держался на безопасном расстоянии — достаточно далеко, чтобы успеть отскочить.
— Условия: выход только с конвоем, перемещение по кораблю запрещено, связь через интерком. Вопросы, дамы и господа?
— Это арест? — поинтересовался я.
— Это... меры безопасности.
— Понятно.
Жуковский развернулся и ушёл быстрым шагом — почти бегом. Дверь за ним закрылась даже не с шипением, а с металлическим лязгом, видимо, настолько была старая и проржавелая.
— Напоминает семинарию, — философски заметил Капеллан, оглядываясь. — Там тоже запрещали выходить без надзора и настоятельно рекомендовали проводить время в молитвах и размышлениях.
— И как, помогало? — спросил Папа, проверяя койки.
— Молитвы — всегда. А запреты... Скажем так, я научился находить альтернативные маршруты. Господь помогает тем, кто помогает себе сам.
Моих штрафники принялись обживаться. Папа распределил дежурства — старая привычка, от которой он не отказывался даже в относительно безопасной обстановке. Мэри молча обошла кубрик, нашла три камеры наблюдения и показала остальным пальцами, не произнося вслух. Потом устроилась в слепой зоне всех трёх. Толик пристроился рядом.
Двенадцать часов полёта. Достаточно времени, чтобы сойти с ума от безделья — или чтобы всё обдумать.
Я выбрал второе.
Первые часы прошли в относительном спокойствии. Папа и Толик затеяли бесконечную партию в карты, комментируя каждый ход с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Кроха занял угловую койку и погрузился в изучение чего-то на планшете — судя по сосредоточенному, но милому виду, развлекательной литературы с картинками. Капеллан молился, перебирая чётки с отрешённым видом человека, ведущего беседу с высшими силами. Мэри сидела неподвижно, с закрытыми глазами — но я знал, что она не спит. Просто сохраняет энергию.
— Три туза, — объявил Толик, выкладывая карты.
— Врёшь, — отозвался Папа.
— Может, и вру. А может, нет. В этом вся прелесть игры, сержант.
— Прелесть в том, что я знаю, когда ты врёшь, салага. У тебя левое ухо дёргается.
— Не дёргается.
— Дёргается. Вот сейчас дёрнулось. Видел.
— Это нервный тик. От вашего общества. Вы на меня плохо влияете.
— Я на всех плохо влияю. Это мой талант.
Я лежал на койке, глядя в потолок, и думал о главаре мятежа.
Он был бывшим офицером. Жулебин показал мне списки с биографией каждого. Убийцы, насильники, грабители. Блин, вот это контингент. Как я зол был тогда на Корнея, после визита к директору ИСБ. Благо мой дядюшка куда-то испарился и я с ним перед полетом так и не увиделся, но обязательно поговорю и хорошенько взгрею за все эти выкрутасы с набором на мои предприятия каторжан.
Так ладно, к разборкам с Корнеем после. Итак, среди так называемых восставших против несправедливости оказался человек с военным прошлым, который сумел организовать этих людей, превратить хаос в структуру, бунт — в операцию. Более того он был дворянином.
За что он попал на каторгу? Что сделал — или чего не сделал?
К тому же, судя по всему, это не стихийный бунт отчаявшихся людей. А спланированная операция. Такое не происходит спонтанно. Такое готовится — долго, тщательно, с пониманием того, что ставки смертельно высоки.
Что вообще довело их до этого? Что происходило на моих комплексах, раз люди — пусть и преступники, но всё же люди — решили, что угроза смерти лучше продолжения работы?
— Четыре дамы, — голос Толика вырвал меня из размышлений.
— Опять врёшь, падла.
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.