Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Деревня, принадлежавшая моей жене, находилась среди степей Тамбовской губернии, в округе, крестьяне которой не были заражены никаким еще западно-европейским духом и где пахло Русью.
Само собой разумеется, что, несмотря на сельские работы, которыми приходилось мне заниматься, я не забыл своей музыки.
Надобно заметить, что после раздела земель между моей женой и ее братьями и сестрами, первой пришлось переселить своих крестьян в совершенно новое место, и, конечно, выстроить себе новую барскую усадьбу. Перед вновь выстроенным нашим домом задумал я разбить обширный сад помощью двух парней-садовников и баб. Вот эти бабы-то, по старинному русскому обычаю деревенских работниц, во время своих занятий любили коротать время хоровыми песнями.
Тогда брал я, обыкновенно, свой мелодикон и сопровождал их пение подходящими наипростейшими аккордами. Эти мои аккомпанементы понравились нашим певуньям до того, что, когда я иной раз выходил на балкон без мелодикона, то они, частенько, сами от себя уже приступали ко мне с просьбой: "Барин, грай нам на твоем штрументе, больно ладно выходит и веселее поётся".
В 1860 году сын мой Максимилиан, который второй уже год занимал должность одного из помощников строителя Волжско-Донской железной дороги, весной еще звал меня погостить у него в городе Царицыне, где он жил с молодой своей женой. Вследствие того отправился я к нему в июле месяце того же года. Тут увидел я впервые нашу матушку Волгу.
Видел я впоследствии большие реки Германии: Дунай и Рейн, Эльбу, но все-таки должен признаться, что не находил реки привольнее своей местами необозримой шириной, как нашу Волгу.
В Царицыне прожил я месяца два; да и тут не терял из виду нашей русской песни. Между работниками на железной дороге и на пристани находилось много народа из всевозможных губерний нашей России, и между этим людом обреталось немало певцов. Поэтому любил я прогуливаться между ними и прислушиваться к этим напевам, которые затем, среди вольной, цветами пестреющей степи, я старался воспроизводить на почти всегда сопутствующем мне мелодиконе.
Как в деревне, так и тут имел я страсть пускаться в разговор с простым народом, узнавать характер нашего русского мужичка и он бесспорно, в умственном, а того более еще, в моральном отношении, стоит гораздо выше мужика глухих местностей Франции, Италии и Испании.
Встретил я раз сгорбившегося старичка, одетого в плохенький армячок, и плетущегося насилу в истасканных своих лаптях по большой дороге. Фигура его показалась мне очень жалкой, и я принял его за нищего. Сняв шапку, он мне низко поклонился. Я подошел к нему и подал ему три пятака. Он посмотрел на меня с удивлением и спросил: - По што?
Когда же я ему сказал, что "ради посильной помощи его старости", то он улыбнулся, положил монету в висящую у него на поясе сумочку и снова спросил: - А ты, барин, из тутошних что ли?
- Нет, ответил я, - заезжий. - Ладно, возразил старичок, - знать, ты мужичков-то любишь? Пойдем-ко со мной на мой пчельник; медком тебя угощу. В твоей монете я хоть и не нуждаюсь; но хочу, на память, хранить о тебе.
Мы пришли на пчельник его и там побеседовали; оказалось, что он был мужик довольно зажиточный и доволен своими господами, а от моего, невпопад поданного ему подаяния, только для того не отказался, чтобы не обидеть меня; но взамен моих 15-ти копеек он угостил меня наилучшим медом и вкусным сдобником да бражкой, по крайней мере, на два сорока копеек по стоимости.
Другой случай относится уже к тому времени, когда я из Царицына ехал вверх по Волге в Нижний Новгород с тем, чтобы возвратиться в Москву.
Имея полный досуг времени и желая воспользоваться этой поездкой для дальнейшего исследования нашей русской песни, именно-то по Волге, я сел на буксирный пароход, потому что он часто и надолго останавливается на пристанях. Мой мелодикон и тут мне сопутствовал. Моя игра на нем обращала на себя невольное внимание деревенского населения, и почти всегда вокруг меня мало-помалу, образовались целые кучки любопытных.
Сначала слушали молча; потом начинали подтягивать кой-какие, то мужские, то женские голоса; а наконец, когда я заигрывал какую-нибудь плясовую песню, подхватывали общим хором, при образовании оживлённого хоровода. Иногда расходились плясуны и плясуньи до того, что, когда я, перестав играть, хотел удалиться, поднималась общая просьба со всех сторон: "Барин, грай нам еще: нескоро опять нам так веселиться; больно добре певать-то под твое гранье".
Нечего было делать, кроме как удовлетворять просьбу добродушной публики.
В течение этого рейса посетил я также города Самару и Казань; в последнем городе я пробыл целый день и насмотрелся на житье тамошних татар, что мне разъяснило то, что прежде бывало читывал я про них. В Самаре же, где нам пришлось ночевать, присутствовал я в тамошнем театре на каком-то оперном представлении; но, либо по моему тогдашнему настроению, либо по действительно плохому исполнению певцов и певиц этой труппы, только пение их не слишком-то усладительно подействовало на меня.
Из Нижнего Новгорода отправился я на обыкновенном пароходе в Ярославль, а оттуда в дилижансе в Москву.
Знаете ли вы, благосклонный читатель, что такое дилижанс? Представьте себе тяжелую карету, в которой могут только помещаться четыре человека, но в которую, по тогдашнему почтовому уставу, впихивали по шести особ, да еще в приделанные спереди и сзади сидения в виде ящиков по два человека.
В этот ковчег запрягались 6 лошадей, из коих две передние под управлением форейтора. Для совершения пути из Ярославля до Москвы требовалось более двух суток. Можно себе представить удовольствие, какое испытывали в течение этих 36 часов сплоченные в этой карете, точно рыба в бочке, несчастные путешественники.
Только и было отдыха, что в Переяславе, где мы обедали на вторые сутки. Памятна мне эта станция потому, что в тамошнем озере водятся огромные сельди и в то время считалось обязанностью каждого проезжающего угощаться жаренными таковыми рыбами. Наконец, приехал я в Москву, но к несчастью на другой же день почувствовал себя не совсем здоровым. Это не помешало мне, однако же, тотчас отыскать старшего брата своего Ивана, который год перед тем переселился в Москву со своей школой глухонемых, а равно и навестить давно живущих тут же, бывших своих университетских товарищей: профессоров-докторов Анке и Иноземцева.
Так как главной целью моего тогдашнего пребывания в Москве было желание познакомить музыкальный наш мир с основанием новой моей теории звуков на акустических и эстетических началах, а удобнейшим средством для достижения этой цели считал я публичные лекции в университетской зале (как это делывалось всегда заграницей), то я по совету профессора Н. Б. Анке подал прошение университетскому начальству "о дозволении мне читать публичный курс" в главной зале, при чем представил я рукописное свое сочинение.
Университетский совет препоручил трем профессорам математического факультета рассмотреть мое сочинение и доложить о допущении или недопущении моего желания. Господа профессора весьма добросовестно и тщательно анализировали мой труд, который даже более или менее их заинтересовал. В особенности понравился он г-ну Зернову (Николай Ефимович), который, для лучшей проверки моих исчислений и выводов, относительно звуковых комбинаций и разрешения их, стал даже изучать ноты и элементарную теорию музыки.
По этому поводу я весьма нередко бывал у него, для желаемых им объяснений некоторых мест. Он, по-видимому, находил даже удовольствие в этом рассмотрении моей рукописи, не раз высказывал мне свое одобрение и советовал, наконец, дать моему сочинению добавочное еще заглавие: "Прикладная акустика".
По докладу этой комиссии было мне, наконец разрешено "читать публичные лекции" о сказанном предмете в актовой зале университета, вследствие чего, я публиковал афиши "об открытии этого курса", а для большого удобства слушателей издал печатную программу. На слушание лекций сначала собралось около 30 лиц, но чтения эти, видно были еще не по плечам большинству из них, так что аудитория моя с четвертой уже лекции стала быстро уменьшаться, а после десятой оказалось у меня не более четырех или пяти слушателей.
Но это не обескураживало меня, потому что я тогда уже пришел к убеждению, что "везде и всегда пионерам науки или искусства приходится терпеть сначала внешние неудачи": чтение об ученом предмете, ведь, не концерты, - никого не забавляют.
С одним же из числа слушателей, оставшихся верными мне до конца, который в особенности интересовался новыми мной поднятыми вопросами по теории музыки, я через несколько времени даже очень подружился. Это был отставной лейб-гвардии кирасирского Ее Величества полка штабс-ротмистр Александр Александрович Рахманов.
Он приглашал меня к себе, познакомил со своим семейством и посещал столь же часто мою берлогу, так что, до окончания еще моего курса, я стал уже как бы родным членом его дома. Рахманов был весьма ярый любитель музыки, непременный посетитель всех концертов и оперных представлений и любил, для расширения своих воззрений на музыкальное искусство, не только беседовать, но и читать серьёзные книги об этом предмете.
Семейство Александра Александровича состояло из молодой еще его жены, Варвары Васильевны, двух сыновей и двух дочерей и все они интересовались искусствами и литературой. У них было мне всегда уютно и приятно проводить досужное свое время и тем более, что я не был вынужден все время торчать церемонным гостем в гостиной, а пользовался свободой удаляться, когда мне вздумывалось в кабинет Рахманова и заниматься там, наедине, чтением книг или даже иногда своими сочинениями.
Александру Александровичу было тогда около 45 лет. В то время как я познакомился с ним, он хотя и имел изрядный достаток, но богатым далеко не был. Был, однако же, у него какой-то дядюшка однофамилец, очень уже старый и больной, после смерти которого, к Рахманову с братом и сестрой, должно было перейти весьма значительное наследство.
В конце 1862 года, когда я уже снова переселился в Петербург, оно так и случилось. В самом начале следующего года Александр Александрович, по делам этого наследства, приехал в Петербург и конечно бывал у меня. Сообщив мне о перемене его судьбы, он сказал, что про меня он не забыл; что мне непременно нужно съездить заграницу и для этой цели, он предлагает мне получить от него 600 руб., как скоро он вступит в права своего наследства.
Он так и сделал, и вследствие того исполнилось наконец всегдашнее мое желание съездить в Германию для собирания материала по задуманным мной музыкально-литературным работам.
Но, воротимся к моему пребыванию в Москве в самом начале 1860-х годов. Само собой разумеется, что живя в Москве, я посещал оперные представления.
Московские императорские театры существовали тогда довольно самостоятельно, т. е. после Александра Михайловича Гедеонова, который держал и Московское управление театрами в строго-абсолютной зависимости от себя. Последовавшие за ним, главные директора императорских театров, давали директорам московских театров более свободы вести дела по собственному своему усмотрению.
В конце 1860 года директором Московских театров был назначен старый мой знакомый, камергер Леонид Федорович Львов, к которому, конечно, я поспешил тотчас, как только узнал о его приезде. Первое время, пока Львов не осмотрелся и входил в дела управления театрами, он жил в Москве без семейства своего, что однако же, не мешало ему завести у себя квартетные вечера, на которых участвовали лучшие члены московского оперного оркестра, между тем как Львов сам играл на альте.
Исполнялись преимущественно сочинения классиков Венской школы, да еще и Мендельсона. Новейших же сочинителей, по собственному своему признанию, Леонид Фёдорович, хотя никак не отрицал их таланта, например Шумана, но в особенности не жаловал.
Мои посещения оперы тогда стали еще чаще, потому что я пользовался любезным позволением нового директора сидеть в его ложе, в которой, следуя за исполнением, мы друг другу обыкновенно сообщали свои замечания. Это были не только минуты приятного препровождения времени, но и полезные уроки для меня, потому что ничто не расширяет наши воззрения, как подобные рассуждения, взаимно сообщаемые друг другу, между двумя искренними любителями искусства: "Du choc des opinions jaillit la vérité" (В споре рождается истина).
Львов, жалуясь раз на то, что "критические заметки в "Московских Ведомостях" неумело пишутся", спросил меня, не хочу ли я "взять на себя эту часть", и когда я ответил, что "собственно я-то готов заняться этим делом, да не знаком с г-ном Катковым, то сказал, что он меня отрекомендует редакции этих ведомостей".
Кто в то время был музыкальным репортером или критиком, я ныне уже не помню, редакция же газеты была в руках Михаила Никифоровича Каткова, сообща с Павлом Михайловичем Леонтьевым.
Оба эти туза тогдашней журналистики приняли меня весьма приветливо, когда я явился с запиской от Леонида Фёдоровича и согласились, тотчас же, на мое сотрудничество.
Статей "об оперных представлениях на московской сцене" писал я, впрочем, немного, потому что, считал достаточным анализировать только первые лишь исполнения вновь поставленных творений. Опера, однако же, была тогда в Москве далеко "не первого достоинства", так что я из числа всего тогдашнего персонала помню ныне только имя примадонны, г-жи Семеновой (Екатерина Семеновна), которая была действительно довольно замечательной певицей.
Продолжение следует