Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Давно ходили тревожные слухи о том, что государь император одержим недугом от простуды, но никто, и даже, кажется, из приближенных к высочайшему двору, не подозревал в этом действительной опасности; а потому столица наша была как бы "громом с ясного неба" поражена в день 19-го февраля 1855 года страшной вестью "о последовавшей утром кончине государя Николая Павловича".
Здесь я не стану описывать тех, глубоко потрясенных чувств, которые тогда отзывались в наших душах; этому, пожалуй, не поверят и сочтут т даже каким-то "тартюфством".
Но я могу указать на то, что на прощальное поклонение парадному одру, в Бозе почившего монарха, в продолжение нескольких дней стекались ежедневно многотысячные массы, искренно скорбящих русских людей, всех сословий и званий.
Был, конечно, и я там, и поклонился высоко-честным бренным остаткам царского своего благодетеля.
Парадный одр был воздвигнут среди покоя, того же самого, который служил, в Бозе почившему монарху, не только рабочим кабинетом, но и спальней!
Да! Могущественный царь великой России довольствовался единым покоем для личной своей особы.
С одной стороны "парадного одра" увидел я, близ окна, рабочий стол, у которого Николай Павлович безустанно трудился для блага своего отечества в течение более четверти века; а стол этот был мне знаком: у него-то, 23 года пред тем, только что в Бозе почивший государь, сказал юноше-студенту, неизгладимо в мою душу запавшее слово: "Быть полезным отечеству можно на всяком поприще".
По правую же сторону от "парадного одра" (считая от входных дверей) находилось обычное спальное ложе государя. Оно состояло из весьма простой железной складной кровати, из сафьянного матраца, набитого конским волосом и покрытого тонкой простыней да из сафьянной же подушки, а вместо одеяла служило, русскому царю, простое его военное пальто, тогдашней формы.
Эта простота обстановки царского кабинета столь красноречива, что не требует никаких дальнейших разъяснений.
Между тем военные дела шли своей чередой: в Крыму высадились легионы союзных армий, - наших врагов, вследствие чего, русский флот в Севастопольской гавани, должен был подвергнуться потоплению, а затем все наши силы концентрировались к Севастополю.
В Балтийском же море "прогуливалась" довольно сильная английская эскадра под командой адмирала сэра Чарльза Нейпира. Я нарочно избрал слово "прогуливалась", потому что настоящих военных действий эта эскадра не производила: к прочно и основательно укрепленному устью Невы, над которым господствовал грозный Кронштадт, адмирал-"герой" подходить не отважился, а предпочел "настращать" наше Балтийское прибрежье бомбардировками маленьких открытых городков, как например Либавы, или высадкой целых рот солдат "для нападения на беззащитных обывателей", как например на Финляндском прибрежье Ботнического залива.
Последние подвиги "английских храбрецов", однако же, не всегда были удачными; случалось, что боевые оружия, высаженных пехотных отрядов, не спасали их от постыдного бегства, пред вилами, цепями и дубинами нетрусливых финских крестьян.
Одна из стычек (кажется, на Аландских островах) вышла столь безобидной для наших финских рыбаков и столь трагикомической для нападавших "героев Альбиона", что Василий Васильевич Самойлов, воспользовавшись этим эпизодом, вышел на сцену в роли одного "вождя рыбаков", распевая весьма уморительные куплеты, на ломанном русском языке, про эту смехотворную атаку грозных воинов сэр Чарльза Нейпира.
Зато в Крыму дела наши шли далеко не смехотворно. Севастополь должен был выдержать многомесячную осаду и бесчисленные штурмовые атаки, и несмотря на неимоверные усилия инженерного искусства, несмотря на храбрость, выказанную при защите этой крепости нашими воинами, начиная с генерала до самого последнего солдата, пал, наконец, под власть врагов.
Но пал не со стыдом, а со славою, - да с такой великой славой, что сами победители, собственно французы, не могли не поклоняться побежденным, отдавая "полную честь и удивление военным доблестям храбрых защитников Севастополя".
Крымская война явилась не пятном, а светло-сияющей звездою на имени русского воинства.
В исходе еще 1855 года пришлось мне раз, по одному препорученному мне делу, зайти в канцелярию следственного пристава 2-й Адмиралтейской части, где я и увидел сидящего у стола, довольно высокого ростом и дородного чиновника, важно рассматривающего какое-то дело, содержание которого толковал ему почтительно стоящий возле пристав.
В тщательно бритом полнощеком с бакенбардами лице этого чиновника показались мне будто знакомые черты, и точно оказалось, что это был старинный мой друг Адриан Александрович Солнцев, превратившийся из лихого конно-артиллериста в степенного чиновника по особым поручениям при нашем генерал-губернаторе (здесь Федор Федорович Берг).
Само собой разумеется, что мы оба очень обрадовались этой встрече и, конечно, возобновили прежние свои дружеские отношения.
Солнцев, как и прежде, выказал себя любителем поэзии и искусств, в особенности же литературы и как человек со средствами, принимал у себя кружок из поэтов нового поколения. Таким образом, мне удалось познакомиться у него, между прочим, со Львом Александровичем Меем, Николаем Фёдоровичем Щербиною, Аполлоном Николаевичем Майковым, и Василием Степановичем Курочкиным.
Наружность этих молодых поэтов соответствовала характеру их поэтических направлений. Аполлон Николаевич Майков был тогда статный, высокий брюнет с красивым (как бы античного склада и выражения), серьезным, задумчивым лицом; походка, движения и манера говорить были плавные и сдержанные.
Нрава был он мягкого и симпатичного и беседу вести с ним доставляло мне большое удовольствие; но до откровенных дружеских разговоров и отношений у нас не доходило. С Щербиной, напротив, и с Меем, равно как и позже с Курочкиным, сошелся я довольно скоро; в особенности же сдружился я с двумя первыми.
У обоих был характер подходивший под дух дерптских студентов былого доброго времени, хотя Мей оказал более серьезный, а Щербина более веселый нрав; но серьезность первого соединялась с благодушием истого русака, между тем как веселость второго иногда отзывалась едкостью славянина-южака, что и проявлялось не в малом числе расходившихся тогда в петербургских кругах, довольно колких его эпиграмм.
Характер же Курочкина соответствовал характеру его французского первообраза также и в том, что веселая наружность его скрывала как будто лежащую на фоне души глубокую грусть.
Мей был среднего роста и плотного коренастого сложения. Черты его лица были весьма правильные: нос небольшой прямой, а на тоненьких губах царила почти всегда какая-то задумчивая улыбка; широкий лоб, большей частью немного наморщенный, выказывал силу размышления, которое отражалось также и в карих его глазах.
Это была теплая, задушевная натура, исполненная беспредельной доброты; можно и должно было сожалеть только об одном, что этот возвышенный поэт и истинно добрый человек имел пагубную слабость к дарам Вакха, что сильно подрывало его здоровье и низвело его в раннюю могилу. Он умер (вследствие слишком круто им вдруг принятого решения сразу бросить вредную свою привычку), весною 1862 года.
Щербина, хотя также не враг ни Вакха, ни Эрота, знал, однако же, меру и к тому же был одарен несравненно более крепким организмом. Роста был он небольшого и довольно элегантно сложен (сознание чего он таки не скрывал), но при этом, не пропорционально большая его голова, верхняя часть которой к тому же расходилась несколько в ширину, мешала ему быть желаемым вполне "Адонисом" и это, бывало, возбуждало в нем, иногда, немалую досаду на судьбу.
Голову эту покрывали густые блестящие черные, курчавые волосы, с которыми гармонизировало лицо южно-славянского типа и цвета. Походка и движения выказывали живость его темперамента, но не были лишены грациозности и светского приличия; симпатичный баритон его голоса придавал много приятности его чтению, в котором он был весьма искусным мастером. Это был надежный товарищ, всегда готовый на поддержку своих друзей чем мог.
Через Мея познакомился я также со скрипачом Минкусом, который состоял капельмейстером домашнего оркестра известного богача князя Юсупова (Николай Борисович-младший).
Это был милый, любезный человек-музыкант, но довольно образованный и выказывающий интерес не только к своему, но и к другим искусствам, в особенности к поэзии. Через некоторое время, когда мы уже ближе познакомились, показал я ему партитуру, в то время уже совершенно оконченного, первого действия моей оперы "Последний день Помпеи", и он подал мне мысль устроить частную пробу этого сочинения, причем предложил мне пользоваться управляемым им оркестром.
Надлежало только позаботиться заранее об исполнителях певческих партий, а в этом помогли мне следующие случайные обстоятельства.
Во-первых я возобновил знакомство с Андреем Петровичем Лодием, которого, бывало, я встречал у Глинки (Михаил Иванович). Хотя он и потерял прежний, прекрасный свой теноровый голос, превратившийся тогда уже в баритон, но умение его владеть голосом и певческая опытность при нем остались.
Затем открыл я недюжинный талант в дочери одного обрусевшего иностранца, у которого нанимали комнату два товарища моего сына Максимилиана. У Анны Матвеевны Вольф, как звали эту молодую девушку, оказался прекрасный сопрано и я взялся учить ее. Учение наше месяца через три вышло столь удачным, что я мог рассчитывать на весьма изрядное исполнение главной партии в моей опере.
Равным образом нашел я еще подходящего содеятеля в таможенном чиновнике, г-не Шустове, да и сын мой, Максимилиан, пел недурным басом и был очень музыкален. Теноровую же партию поручил я одному молодому корифею императорской оперы, которого отыскал мой сын, а для хора пригласил я несколько лиц из большой русский оперы.
Таким образом, мог я приступить к разучению первого действия, причем мне усердно помогали гг. Лодий и Минкус.
Когда все было подготовлено, Минкус и Мей исходатайствовали мне театральную залу молодого графа Григория Александровича Кушелева-Безбородко, с которым они были в дружеских отношениях, и в феврале месяце 1858 года, моя музыка была впервые там исполнена, конечно, в концертном, а не в сценическом виде.
Основным составом оркестра служил оркестр князя Юсупова, а необходимые еще духовые инструменты, в особенности медные, я добыл из лейб-гвардии Павловского полка, музыкальным чиновником (т. е. дирижером) которого состоял тогда бывший мой ученик по теории, флейтист Лотарев.
Исполнение прошло, хотя и не в совершенстве (по малому времени к подготовке), но и не совсем дурно; а так как это был только "частный опыт", и равно, так как всякий из опытных знатоков музыки мог и должен был отличать недостатки в исполнении от недостатков самого сочинения, то я и не опасался никаких особенно дурных последствий.
И действительно, князь Одоевский, Толстой, Гунке и старый Герц, хотя и сделали мне некоторые дельные замечания на счет одного-другого места в инструментовке, но, в общем выразились довольно похвально о моем труде.
Даргомыжский (Александр Сергеевич) сказал мне только несколько общих комплиментов, а Александр Николаевич Серов уехал, не дождавшись даже моего выхода из-за театральных подмостков; недели две спустя, однако же, он не утерпел, чтобы в одной из своих статеек, по случаю какого-то оперного представления, не вспомнить едко ироническими выражениями об этой, как он назвал, - "неудачной попытке несчастного композитора".
Само собою, разумеется, что я ничего не возразил, потому, что "о частном исполнении в частном доме я считал неприличным пуститься в дебаты".
В мае же месяце того же 1858 года я, для поправления пошатнувшегося моего здоровья, уехал в деревню.
Продолжение следует