Счёт лежал на углу стола, рядом с её бокалом минералки. Сложенный вдвое лист, уголок торчит из чёрной папки. Лариса не должна была его трогать — за столом сидели мать, тётя Вера, муж сестры с роднёй. Но рука сама потянулась.
Девятьсот восемьдесят две тысячи четыреста.
Перечитала. Цифра не уменьшилась.
— Мам, — сказала она тихо. — А ну-ка повтори, на сколько Оля банкет заказывала.
Мать жевала канапе с красной рыбой и не услышала. Или сделала вид. У неё это всегда хорошо получалось — не слышать, когда не хочется.
— Мам.
— Чего тебе, Ларис? Праздник же.
— На сколько банкет, я спрашиваю.
— Ну на сто, на сто двадцать… Олька сама договаривалась, я-то откуда знаю. Ты деньги обещала — вот и не лезь, дай людям погулять.
Лариса аккуратно положила счёт обратно. Сложила вдвое, как было. Поправила салфетку на коленях. Внутри стало очень тихо — будто отключили звук, который играл фоном последние сорок лет.
Она посмотрела на сестру. Оля стояла у входа в зал, в пышном белом, и хохотала с какой-то блондинкой в фиолетовом. Артист в смокинге настраивал микрофон. На отдельном столике под белой тканью угадывался торт — высокий, ярусов на пять.
***
— Лар, ну ты подумай, — говорила Оля три недели назад на кухне у матери. — Свадьба раз в жизни. Я ж не каждый месяц замуж выхожу.
— Сто тысяч — это тебе на платье, — отвечала Лариса. — И ещё сто на банкет. Двести я даю, и это потолок. У меня ремонт начат, мне плитку класть.
— Двести-то двести, — встряла мать, наливая всем чай. — Только ты, Ларочка, прикинь. Костя у нас один, родня у него солидная, нам же стыдно будет ударить лицом-то.
— Мам.
— Чего «мам»? Я что, неправду говорю? Ты у нас одна с головой на плечах, Олька-то наша порхает. Помоги сестре, не убудет с тебя.
Любимая её фраза. С двадцати трёх лет Лариса слышала это «не убудет». Когда платила за Олину учёбу на платном — Оля пять лет не могла школу на четвёрки закончить, а мать решила, что дочка должна быть с дипломом. Когда покрыла Олин кредит за машину, который та взяла, не спросив, и через полгода машину разбила. Когда оплачивала матери зубы, поездку в санаторий, новую стиралку, ремонт труб, телефон. Шубу не покрыла — отказалась, и три месяца с матерью не разговаривала, потому что «ты мне жизнь сломала».
Лариса работала бухгалтером в строительной фирме. Не в «Газпроме», не в банке. Просто она не пила, не транжирила, копила и считала. И в семье это считалось — «богатая Лариса».
— Двести, — повторила она тогда твёрдо. — Платье и часть банкета. Остальное — сами.
— Ну ты же понимаешь, — Оля надула губы, — что банкет — это не сто тысяч.
— Сто пятьдесят максимум, если без понтов. Я узнавала.
— Лар, ну я тебе обещаю, я уложусь.
Уложилась.
***
Лариса встала из-за стола и пошла к Оле. Платье у сестры было тяжёлое, в стразах, корсетный лиф впивался в рёбра — Оля с утра жаловалась, что дышать не может. На столах лежали целиковые лобстеры, по два на блюдо, устрицы во льду, башенки из креветок, чёрная икра в стеклянных горшочках. Лариса насчитала восемь таких горшочков, пока шла.
— Оль, отойдём.
— Чего, Ларис? У меня гости.
— Отойдём.
Они вышли в коридор у туалетов. Из зала доносилось «Любовь нечаянно нагрянет» — артист всё-таки запел.
— Ты мне обещала сто пятьдесят на банкет.
— Лар, ну…
— Ты заказала на девятьсот восемьдесят две.
Оля закатила глаза. Жест отработанный с детства — так она реагировала на любое «нельзя».
— Лар, ну а что я могла? Костина мать сказала — устрицы должны быть. У них на свадьбе племянника были устрицы, у нас не будут — позор.
— Костина мать пусть и платит за устрицы.
— Ну ты что, серьёзно? Ты с ума сошла? Это ж моя свадьба, Лар!
— Оль, у меня двести тысяч. Я перевела их утром на счёт ресторана. Остальные семьсот восемьдесят — это не мои.
Оля моргнула. Один раз, медленно. Потом ещё раз.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Лар, ты… ты не можешь так. Я ж заказала, я подписала. Я ж думала, ты…
— Что я.
— Что ты заплатишь!
— С чего ты так думала, Оль?
— Ну ты же… ты же сестра. Ты же всегда… Лар, ну не позорь меня сейчас, а? Гости же. Костина родня. Костя сам не знает, я ему сказала — Лариса возьмёт на себя.
— Ты ему так сказала.
— Ну сказала, и что? Лар, ну заплати, потом разберёмся, я тебе по чуть-чуть отдам, ну правда!
— Оль, у меня нет семисот восьмидесяти тысяч.
— А кредит возьми! У тебя зарплата белая, тебе одобрят на раз!
Лариса посмотрела на сестру. На ресницы — наклеенные, пышные, одна с краю отклеилась. На стразы на лифе. На собранные в высокую причёску волосы — Оля с утра ездила к парикмахеру, который берёт двадцать тысяч за свадебную укладку. Лариса знала, потому что сама же и оплачивала эту укладку отдельным переводом два дня назад.
— Не возьму.
— Лар.
— Не возьму, Оль.
***
Мать она нашла за столом — та уплетала лобстера и хохотала с тётей Верой. Тётя Вера приехала из Воронежа, про лобстеров спросила: «А его как, целиком грызть?» — и обе ржали в голос.
— Мам, на минуту.
— Ларис, ну дай поесть, что ты как…
— Мам.
Мать вздохнула, положила вилку, пошла за Ларисой. В коридоре, рядом с уже стоявшей Олей, мать сразу поняла, что что-то не так. Лицо у неё подобралось, глаза стали круглыми и обиженными.
— Что случилось-то?
— Банкет — почти миллион, — сказала Лариса. — Я плачу двести.
Мать перевела взгляд с Ларисы на Олю и обратно.
— А остальное?
— Остальное — не я.
— А кто?
Лариса молчала. Молчала и Оля.
— Кто остальное-то платит, я спрашиваю?
— Мам, ну Ларка же обещала, — заныла Оля.
— Я обещала двести тысяч, — спокойно сказала Лариса. — Я свои двести внесла. Я не подписывалась оплачивать устриц по двадцать штук в башенке и торт за сто тысяч.
— Торт девяносто восемь, — машинально поправила Оля.
— Спасибо.
Мать выпрямилась. Лариса знала эту позу — позу праведного гнева. Сейчас будет.
— Лариса, ну ты же не нищая, чего ты людей позоришь?
— Мам.
— Чего «мам»? Чего «мам»? Сестра у тебя одна, понимаешь? Одна! А ты тут торгуешься, как… как… Я не знаю как!
— Мам, я не торгуюсь. Я просто не плачу.
— Ты людей при гостях позоришь! Костина родня в зале сидит! Что они подумают?!
— Что Оля заказала банкет, который не может себе позволить.
Оля заплакала. Громко, со всхлипом. Тушь не текла — водостойкая, тоже за её, Ларисин, счёт.
— Я знала, я знала, что ты так сделаешь! — выла она. — Ты всегда! Всегда жадная! Тебе на сестру жалко!
— Оль, я тебе двести тысяч заплатила. Это две моих месячных зарплаты. Я не жадная. Я просто не миллионерша.
— Так возьми кредит! — крикнула мать. — Возьми кредит, я тебе говорю! Я с пенсии буду тебе по тысяче отдавать, Олька с зарплаты по две, за пять лет выплатим!
Лариса посчитала в уме. Тысяча плюс две — три. Триста шестьдесят в год. За пять лет — сто восемьдесят тысяч. Кредит на семьсот восемьдесят на пять лет — это с процентами больше миллиона. То есть мать с Олей собирались отдать ей четверть, а остальное она же и заплатит. И ведь не считали. Правда верили, что справедливо.
— Нет, мам.
— Лариса!
— Нет.
***
Она вернулась в зал. Села. Налила себе ещё минералки. У соседей по столу — каких-то Костиных кузенов из Подмосковья — был салат с креветками и слабосолёным лососем. Лариса посмотрела на свою тарелку. У неё было то же самое. Есть не стала.
Оля с матерью в коридоре ещё минут десять что-то решали. Потом Оля вернулась — заплаканная, но с улыбкой, — пошла к Косте, обняла, что-то прошептала. Костя нахмурился. Посмотрел на тёщу. Тёща изобразила беспомощное лицо.
Лариса сидела и ждала.
В девять вечера ведущий объявил вынос торта. Свет приглушили, поставили музыку. Двое официантов выкатили на тележке пятиярусную башню — белый крем, золотые подтёки, сверху фигурки жениха и невесты. Гости зааплодировали. Оля с Костей встали с бокалами.
И тогда из-за тележки вышла администратор. Невысокая женщина в чёрном костюме, с планшетом в руках. Лариса её ещё днём заметила — деловая, вежливая, всё под контролем.
Администратор подошла к Косте. Что-то сказала ему на ухо. Костя нахмурился сильнее. Покачал головой. Администратор сказала ещё что-то. Костя повернулся к Оле. Оля побледнела.
Администратор взяла микрофон у ведущего.
— Уважаемые гости, — сказала она ровным голосом. — Прошу прощения. У ресторана возникла техническая накладка. Молодожёны, могу я попросить вас подойти на минуту?
Зал зашушукался. Тётя Вера громко спросила: «Чего там?»
Костя с Олей пошли к администратору. Лариса видела в профиль, как Оля что-то яростно шепчет. Видела, как администратор показывает планшет. Видела, как Костя меняется в лице.
Потом администратор снова взяла микрофон.
— Уважаемые гости, мне очень жаль, но я вынуждена сообщить. — Она говорила чётко, без эмоций. — Банкетный счёт оплачен частично. Сумма к доплате — семьсот восемьдесят две тысячи четыреста рублей. До поступления средств вынос торта и продолжение программы невозможны.
Тишина.
Кто-то нервно хохотнул в дальнем конце зала. Тётя Вера громко сказала: «Батюшки». Костина мать — высокая женщина в бордовом — встала с места.
— Что значит — не оплачен?
— Значит, что не оплачен, — сказала администратор. — Я сожалею.
— А кто оплачивал?
Костина мать смотрела на Олю. Оля смотрела в пол. Мать Ларисы смотрела на Ларису. Лариса смотрела в свою тарелку.
— Лариса, — прошипела мать через стол. — Лариса, встань. Встань и скажи им.
Лариса встала.
В зале было тихо. Ведущий стоял с микрофоном, не зная, что делать. Артист в смокинге сел на стул у колонки. Официант с подносом замер у входа.
— Я Олина старшая сестра, — сказала Лариса. Голос у неё был спокойный, она сама удивилась. — Я обещала Оле двести тысяч на банкет. Я их заплатила сегодня утром. Перевод на счёт ресторана подтвердить могу — у меня в телефоне квитанция. Семьсот восемьдесят тысяч я не обещала и платить не буду.
— Лариса! — крикнула мать.
— Мам, я договорила.
Костина мать перевела взгляд с Ларисы на Олю.
— Ольга. А ты что обещала ресторану?
Оля молчала.
— Ольга.
— Я… я думала, Лара…
— Что — Лара?
— Я думала, Лара заплатит.
Костина мать села. Очень медленно. Костя стоял рядом с женой и смотрел куда-то поверх её головы. Лариса увидела, как у него дёрнулась щека.
— Костя, — Костина мать говорила в зал, не глядя на сына. — Костя, ты в курсе был, на сколько банкет?
— Мам, я… — Костя сглотнул. — Я думал, сто пятьдесят.
— А оказалось?
— Девятьсот восемьдесят.
— А деньги где?
— Ольга сказала, что её сестра…
— Ясно.
Костина мать посмотрела на свою сестру — ту самую, у которой на свадьбе племянника были устрицы, — потом на мужа, потом на Костю.
— У нас с отцом есть триста, — сказала она. — Это всё. Костя, у тебя что есть?
— На карте сто двадцать.
— Четыреста двадцать.
Она повернулась к Олиной матери:
— Светлана Михайловна, у вас?
Мать Ларисы открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— У меня… у меня пенсия, я… я тысяч пятьдесят могу…
— Пятьдесят. Итого четыреста семьдесят. Не хватает трёхсот десяти.
Все в зале смотрели на Ларису.
— Нет, — сказала Лариса.
***
Дальше она помнила обрывками. Костина мать что-то решала с администратором. Часть гостей встала и пошла к выходу — Костины тётки из Серпухова, кажется, они вообще не очень понимали, зачем их позвали. Тётя Вера из Воронежа сидела с приоткрытым ртом и спрашивала у соседки: «А торт-то будет?» — соседка не отвечала.
Лариса взяла сумочку. Подошла к Оле.
— Оль.
Оля не подняла глаза.
— Оль, я ухожу.
— Уходи, — сказала Оля сквозь зубы. — Уходи и не возвращайся. Ты мне больше не сестра.
— Хорошо.
Мать догнала её в гардеробе. Лариса натягивала плащ — на улице с обеда лил дождь, гардеробщица выдала зонт.
— Лариса.
— Мам.
— Лариса, ты что наделала?
— Мам, я ничего не наделала. Я не заплатила за то, что не обещала платить.
— Ты сестру опозорила перед роднёй мужа!
— Сестра сама себя опозорила, мам. Она заказала на миллион, имея сто пятьдесят. Это не моя вина.
— Ты бессердечная.
Лариса застегнула плащ. Взяла зонт. Посмотрела на мать — седая, в синем платье с люрексом, которое Лариса же ей и купила на шестидесятилетие.
— Может быть, мам.
— Я тебе этого не прощу.
— Я знаю.
— Не звони мне. Слышишь? Не звони. Я тебя в гости не зову. Олька правильно сказала — нет у нас сестры, нет у меня дочери такой.
— Хорошо, мам.
— Что — хорошо?!
— Хорошо, я не буду звонить.
Мать отшатнулась. Видимо, ждала, что Лариса заплачет, бросится в ноги, скажет «мамочка, прости, я заплачу». Лариса не заплакала. Просто стояла с зонтом в руке и ждала, когда мать договорит.
Мать развернулась и пошла обратно в зал.
***
На улице действительно лил дождь — крупный, майский, тёплый. Лариса раскрыла зонт. Прошла два квартала пешком, до остановки. Села в трамвай. Достала телефон.
Одиннадцать сообщений. От Оли. От матери. От тёти Веры — «Лариска ты что творишь, мать же родная». От двоюродной сестры из Самары, которой кто-то уже всё рассказал.
Читать не стала. Зашла в банковское приложение. Двести тысяч ушли утром, на карте оставалось сто восемьдесят. На вкладе — четыреста сорок. Копила на новую кухню, гарнитур присмотрела за триста.
Открыла каталог. Тот, который хотела, был светлый, с фрезеровкой. Триста восемнадцать тысяч. Отложила в избранное ещё в феврале.
Нажала «оформить».
Ввела адрес доставки. Выбрала дату — следующая суббота. Подтвердила оплату. Триста восемнадцать тысяч списались. На карте осталось сто двадцать две.
Трамвай качнулся на повороте. Какая-то женщина с пакетом из «Пятёрочки» уронила батон, нагнулась, подняла, пробормотала: «Ой, ёлки». Лариса убрала телефон в сумку.
За окном поплыли мокрые серые дома. На переднем сиденье парень в наушниках кивал в такт чему-то своему.
Сошла на своей остановке. Зашла в ларёк у дома, купила пельмени и батон. Поднялась на пятый этаж пешком — лифт опять не работал, в подъезде висело объявление, что чинят до понедельника.
Открыла дверь. Сняла мокрый плащ, повесила на крючок. Прошла на кухню — старую, с тёмным гарнитуром семьдесят какого-то года, доставшимся от прежних хозяев. Через неделю его выкинут.
Поставила чайник. Высыпала пельмени в кастрюлю. Села за стол и стала ждать, когда закипит вода.