Галина сидела в машине на парковке ресторана и пересчитывала деньги в кошельке — третий раз за последние десять минут. Шестьдесят две тысячи наличными — неприкосновенный запас, который она полгода откладывала по чуть-чуть с каждой зарплаты. Банкетное меню на четырнадцать человек оплачено вчера с карты, деньги ушли, назад не вернёшь. Муж Володя барабанил пальцами по рулю и молчал — так, как молчал всегда, когда был недоволен, но не хотел ругаться до начала праздника.
— Папе восемьдесят лет, — наконец сказал он. — Один раз в жизни. Могла бы не устраивать цирк с этими отдельными счетами.
— Я не устраиваю цирк. Банкет — наш подарок. Но если кто-то захочет заказать сверх меню — платит сам. Что тут непонятного?
Володя дёрнул ключ зажигания, мотор заглох. Она знала: он сейчас скажет «мои родные — не чужие люди». Он говорил это тридцать два года подряд. Когда его сестра Жанна приезжала на каждый праздник с пустыми руками и уезжала с контейнерами еды. Когда свекровь Тамара Павловна пробовала очередной салат и говорила: «Неплохо, но Жанна делает лучше». Когда Галина два дня стояла у плиты, а потом мыла посуду до полуночи, пока Жанна на диване показывала племянницам фотографии из Турции.
— Мои родные — не чужие люди, — сказал Володя.
Она вышла из машины и захлопнула дверцу чуть сильнее, чем собиралась.
Ресторан «Волга» — не шикарный, но приличный. Отдельный зал на втором этаже, белые скатерти, приборы разложены ровно, меню напечатано на плотных карточках. Галина выбирала его две недели. Объехала четыре заведения, просидела над калькулятором три вечера. Банкетное меню на человека — четыре тысячи четыреста рублей. Салат «Цезарь», закуски — сырная и мясная тарелки, горячее на выбор: судак или телятина, гарнир, десерт. Безалкогольные напитки включены. На четырнадцать гостей — шестьдесят одна тысяча шестьсот. Плюс оформление зала, открытка, торт на заказ — ещё девять тысяч. Итого чуть больше семидесяти.
Для семьи, где она, бухгалтер на мебельной фабрике, получала шестьдесят восемь тысяч, а Володя, мастер на ТЭЦ — восемьдесят, это был удар по бюджету. Но юбилей — юбилей. Восемьдесят лет свёкру Виктору Андреевичу. Мужик тяжёлый, всю жизнь считал, что невестка ему «не ровня» — но всё-таки восемьдесят.
Когда две недели назад Галина предложила ресторан, Тамара Павловна по телефону сказала: «Делай как хочешь, но дома было бы по-людски». Жанна перезвонила через час: «Ресторан? А чего не дома? Лень готовить стало?» Володя в тот вечер молчал и смотрел футбол. Галина сидела на кухне, считала банкетные предложения и думала: тридцать два года она готовила на каждый семейный праздник. Тридцать два года после каждого застолья ей никто не говорил спасибо. Тридцать два года Жанна приходила, ела за четверых, критиковала и уходила. Хватит.
Она расставляла на столе карточки с именами гостей, когда внизу хлопнула дверь и по лестнице застучали каблуки. Жанна. Её не спутаешь: шумная, громкая, всегда входит так, будто ей все должны и все рады.
— Ой, ну ничего себе. Зал метров двадцать, не больше. Четырнадцать человек — как шпроты в банке.
За ней — дочь Кристина, двадцать шесть лет, длинные нарощенные ногти, и незнакомый парень в растянутом свитере. Парень остановился у двери и оглядывался так, как оглядываются люди, которые не уверены, что их сюда звали.
— Это Дима, — сказала Кристина, не поздоровавшись. — Мой молодой человек. Он тоже будет.
Галина посмотрела на Жанну.
— Жанна, мы договаривались на четырнадцать человек. Я заказывала на четырнадцать.
— Галь, ну что ты начинаешь. Один человек. Подвинутся, стул принесут. Не на улице же парню стоять.
— Дело не в стуле. Порция стоит денег.
— Четыре тысячи, — Жанна махнула рукой так, будто отгоняла муху. — Переживём. Ты же бухгалтер, тебе копейки считать не привыкать.
Она засмеялась — громко, напоказ — и пошла в глубь зала выбирать себе место. Кристина и Дима потянулись за ней.
Галина стояла с карточкой «Тамара Павловна» в руке. По шее полз жар. Она помнила, как на серебряную свадьбу — десять лет назад — Жанна привезла подругу с мужем, не предупредив. Галина до трёх ночи дорезала оливье из последних запасов, потому что на столе не хватало. Жанна утром уехала, оставив в раковине гору тарелок и записку на холодильнике: «Галь, мясо суховато было. В следующий раз замаринуй подольше». Записку Галина выбросила тогда. Но текст помнила дословно.
Она подошла к администратору.
— Вера, у нас плюс один гость. Ещё одна порция банкетного меню — четыре тысячи четыреста. Пробейте отдельно, пожалуйста. Счёт не на общий — на стол, отдельной папкой.
Вера кивнула и записала.
Виктор Андреевич приехал к двум, как договаривались. Худой, прямой, в пиджаке, который стал ему велик за зиму. Рядом — Тамара Павловна, в зелёном платье, с привычным выражением лёгкого неудовольствия. За ними — Володин брат Сергей с женой Олей, тихие, незаметные, из тех людей, которые всегда на подхвате, но которых никогда не благодарят. Потом Володин племянник Артём с женой. Потом — троюродная сестра Нина, одинокая, которую Тамара Павловна пригласила со словами «пусть хоть поест нормально». И наконец — сын Галины и Володи, Костя с женой Настей. Приехали из Нижнего, специально ради дедова юбилея, остановились у друзей.
Когда рассаживались, Жанна первым делом передвинула карточку с именем и села напротив свекрови — поближе к центру стола, к имениннику. Галина оказалась на краю. Она сама так и планировала — подальше от Жанны, поближе к выходу. Костя, усаживаясь, подмигнул ей из дальнего конца и одними губами сказал: «Норм, мам». Она кивнула.
Виктор Андреевич огляделся, потрогал скатерть, будто проверял на прочность, и сказал:
— Ну, нормально. Ресторан. В наше время дома собирались, и всем хватало.
Тамара Павловна тут же подхватила:
— Галина решила, что ей готовить тяжело.
— Мам, мы же обсуждали, — начал Володя.
— Обсуждали. Я просто говорю: мне семьдесят девять лет, я голубцы кручу и не жалуюсь.
Галина промолчала. Положила себе на тарелку «Цезарь» и стала есть. Она давно научилась этому приёму: когда хочется ответить — клади что-нибудь в рот. Жуёшь — молчишь. Молчишь — не наговоришь лишнего. Тридцать два года практики.
Жанна крутила в руках карточку с меню, изучала, как контракт перед подписанием.
— А горячее одно блюдо на человека? Серьёзно? «Судак с овощным гарниром» — это же сто пятьдесят граммов рыбы. — Она подняла голову и обвела стол взглядом. — Девочки, вы видели эту порцию? Это для воробья, а не для людей.
Тишина длилась секунд пять. Оля опустила глаза в тарелку. Настя, жена Кости, сидела прямо, как на экзамене.
— Банкетное меню, — сказала Галина ровно. — Салат, закуски, горячее, десерт, напитки. Этого достаточно.
— Для кого достаточно? Для тебя, может. А Дима — мальчик молодой, ему поесть надо нормально.
Дима, «мальчик молодой», ковырял салат вилкой и не поднимал глаз. Ему было лет двадцать пять, и по всему было видно, что он пришёл сюда не по своей воле.
— Если кто-то хочет заказать дополнительно — пожалуйста, — Галина говорила ровно, и сама удивлялась, откуда берётся эта ровность. — Ресторанное меню на столе. Дополнительные блюда — отдельный счёт.
— Это как — отдельный?
— Заказали сверх банкета — заплатили сами.
Жанна медленно положила вилку. На лице у неё проступило выражение, которое Галина за тридцать два года видела десятки раз: оскорблённое изумление. Как будто ей предложили заплатить за воздух.
— То есть я правильно поняла. Ты пригласила людей на юбилей отца своего мужа — и говоришь им: хотите нормально поесть — платите?
— Я говорю: банкет оплачен. Добавка — за свой счёт. В любом ресторане так.
— В любом ресторане, — повторила Жанна, и каждое слово у неё звучало как шлёпок мокрой тряпкой по столу. — Ты тридцать лет салаты резала — а тут вдруг барыня нашлась.
Стол замер. Тамара Павловна смотрела в тарелку. Виктор Андреевич жевал хлеб. Володя делал вид, что изучает узор на салфетке. Сергей потёр переносицу — он всегда так делал, когда злился, но не мог сказать.
Тосты пошли по кругу. Сергей — коротко, по делу: «Пап, здоровья тебе, чтоб ещё столько же». Оля прочитала с телефона четверостишие, явно найденное на каком-то сайте поздравлений, — рифмовалось через раз, но Виктор Андреевич кивнул и сказал «спасибо», потому что Олю он почему-то жаловал. Артём встал, сказал: «Деда, живи сто лет», — и сел обратно. Костя поднял бокал с соком и сказал длинно, тепло, про детство, про то, как дед учил его паять — Виктор Андреевич работал когда-то на радиозаводе. Галина слушала сына и думала: хоть кто-то нормальный вырос. Не в эту породу.
Потом встала Жанна. Расправила плечи, поправила кольцо на пальце — крупное, с бирюзой, якобы из Стамбула — и произнесла речь минут на семь. Про то, как папа её вырастил. Как ей всё дал. Какие у них были времена. «Папочка, ты мой главный мужчина, я твоя дочь, и я тобой горжусь». Ни слова про маму, ни слова про Сергея, ни слова про Володю — как будто у Виктора Андреевича один ребёнок, и этот ребёнок — Жанна. Галина заметила, как Сергей снова потёр переносицу. Оля положила руку ему на колено.
Тамара Павловна слушала Жанну с закрытыми глазами и кивала. Когда Жанна закончила, Тамара Павловна сказала: «Вот это тост. Вот это дочь». И посмотрела на Галину — мельком, но этого хватило. Галина двадцать лет назад от такого взгляда бы вспыхнула. Сейчас просто взяла вилку и доела «Цезарь».
Жанна села и тут же открыла ресторанное меню. Листала, водя пальцем по строчкам, — с тем особым спокойствием человека, который привык тратить не свои деньги.
— Кристин, выбирай что-нибудь нормальное. И Диме закажи, у него тарелка пустая.
— Мам, мне хватило, — тихо сказал Дима.
— Тебе хватило, а мне на тебя смотреть. Ты целый день не ел, я знаю. Так. Устрицы есть? Хасанские, шесть штук — две тысячи четыреста. Давай порцию. Рибай стейк — три тысячи двести. Дима, ты стейк будешь?
— Жанна Викторовна, правда, не надо.
— Будешь. И тартар из тунца, тысяча восемьсот. Кристин, что тебе?
— Том-ям и креветки в темпуре.
— Отлично. — Жанна подозвала официантку. — Девушка, запишите, пожалуйста.
Галина смотрела на это и не вмешивалась. Сидела, положив руки на колени, и ждала. Официантка записала и ушла.
Сергей наклонился к Жанне через стол и сказал негромко:
— Жанна, ты в курсе, что это не входит в банкет?
— Серёж, не начинай, я в курсе.
— Это тысяч на десять дополнительно. Минимум.
— Я слышала, что сказала Галина. Не глухая. — Жанна даже не подняла голову от меню. — Кристин, может, ещё тирамису? Тут есть тирамису за шестьсот пятьдесят. Нормально.
— Мам, я ещё горячего не ела.
— Ну закажи заранее, потом ждать не будешь.
Галина поймала взгляд Кости из дальнего конца стола. Сын смотрел на Жанну, и по лицу у него шло то выражение, которое она помнила с его подросткового возраста: когда он не понимает, как взрослые могут вести себя вот так, и злится, и стесняется одновременно.
— Тётя Жанна, — вдруг сказал Костя. Негромко, но чётко, так что все услышали. — Вы в курсе, что этот банкет стоит семьдесят тысяч? И что его полностью оплатили мои родители?
Стало тихо. Жанна повернулась к нему.
— Костик, тебя вообще не спрашивали.
— Меня — нет. Но вы сейчас на чужие деньги устрицы заказываете. На дедушкином юбилее. Думаю, это можно обсудить.
— Володь, — Жанна повернулась к брату, — скажи сыну, чтоб не лез во взрослые разговоры.
Володя открыл рот. Посмотрел на Костю. Посмотрел на Жанну. Посмотрел на Галину. И сказал:
— Кость, ну хватит.
Одно слово — «хватит». Не Жанне — сыну.
Костя откинулся на стуле. Настя взяла его за руку под столом. Галина видела это и подумала: вот так, Володя, вот так каждый раз. Тридцать два года — «хватит» говорится тому, кто пытается защитить, а не тому, кто нападает.
Тамара Павловна подала голос — тем своим особым тоном, который в семье считался голосом последней инстанции:
— Хватит считать на людях. Стыдно. Юбилей отца, а вы тут с калькуляторами.
— Мам, никто не считает, — Галина повернулась к ней. — Банкет стоил семьдесят тысяч. Мы с Володей его оплатили целиком. Это наш подарок.
— Ну и что? Вы семья. Сын, невестка. Положено.
— Положено, — повторила Галина. — А Жанна? Жанна что подарила?
Жанна замерла с бокалом у губ.
— Я подарила папе электробритву. Хорошую, Phillips.
— За сколько?
— Галина, ты серьёзно сейчас?
— За сколько, Жанна?
— Тысячи за три. Может, три с половиной. Я чеки не храню.
— Три с половиной тысячи. А мы с Володей — семьдесят. И это «положено». Мы — должны. А ты — нет. Потому что ты дочь, а я — невестка.
— Потому что вы с Володей зарабатываете, — вставила Тамара Павловна.
— А Жанна, выходит, не зарабатывает?
Жанна работала. Менеджером в салоне штор, Галина знала. Зарплата у неё была тысяч пятьдесят-шестьдесят, и жила она в однушке в хрущёвке, которую получила ещё от первого мужа при разводе пятнадцать лет назад. При этом Жанна каждое лето ездила в Турцию, каждую весну меняла телефон и носила кольцо «из Стамбула», которое Галина однажды видела на маркетплейсе за восемьсот рублей. Но на день рождения отца — электробритва за три тысячи.
— Я не обязана отчитываться, — сказала Жанна. — Я дарю от души, а не по прайсу.
— А я, значит, по прайсу?
— Ну, ты же сама всем про деньги рассказываешь. Вот прямо сейчас — при всех. Я бы постеснялась.
Галина замолчала. Не потому что нечего было ответить — а потому что почувствовала: ещё одна фраза, и она начнёт говорить такое, что потом не отмотаешь. А ей нужно было дождаться счёта.
Принесли устрицы. Жанна выдавила лимон, подцепила первую раковину и отправила содержимое в рот с видом заслуженного удовольствия.
— Нормальные. Не Париж, конечно, но нормальные.
— Ты была в Париже? — спросила Оля.
— Нет, но у меня есть представление.
Дима ел стейк молча, быстро, наклонив голову к тарелке, будто хотел закончить как можно скорее и перестать быть причиной всего этого. Кристина фотографировала креветки в темпуре на телефон. Подвигала тарелку к свету, сделала кадров десять, а потом отодвинула.
— Кристин, ешь, остывает, — сказала Жанна.
— Мам, не хочу, жирные какие-то.
— Ну Диме отдай тогда.
— Он стейк доедает.
— Ну попроси в контейнер завернуть, домой заберём.
Галина слышала это и думала: контейнер. Домой заберём. Как тогда, как всегда. Тридцать два года контейнеров. Жанна после каждого застолья уносила с собой еду — открыто, без стеснения. «Галь, ну мне же на неделю хватит, чего добру пропадать». Однажды Галина нашла у себя в шкафу дыру — пропал большой пластиковый контейнер IKEA, литров на пять. Через месяц увидела его у Жанны на кухне, когда заехала отвезти свёкру лекарства. Жанна даже не заметила. Или заметила, но сделала вид.
К Галине подошёл Виктор Андреевич — он вставал из-за стола ноги размять и теперь стоял рядом, опираясь на спинку стула.
— Галь, а добавки горячего можно? Телятина хорошая, давно такой не ел.
— Пап, конечно. Скажите официантке, вам принесут. На именинника без ограничений.
— А, ну ладно. — Он помолчал. — Ты это. Спасибо, что организовала. Хорошее место. Скатерти вон, чистые.
Он сказал это тихо, наклонившись, чтобы Тамара Павловна не услышала. Потом выпрямился и пошёл обратно на своё место. Галина смотрела ему в спину — узкую, в этом пиджаке с чужого плеча — и думала, что за тридцать два года он сказал ей «спасибо» раз пять. И каждый раз тихо, чтобы жена не услышала. Как будто благодарить невестку — что-то постыдное.
В половине пятого Жанна объявила, что десерт из банкетного меню — чизкейк — «сухой и невкусный, как из столовой», и снова открыла ресторанное меню.
— Тирамису — шестьсот пятьдесят. Профитроли — четыреста девяносто. И кофе. Девушка, капучино на овсяном молоке. Есть овсяное?
— Есть, плюс семьдесят рублей к стоимости.
— Господи, семьдесят рублей. Ладно. Капучино на овсяном. И дочке — раф лавандовый.
Кристина подняла голову от телефона.
— Мам, я не просила.
— Попробуешь. Когда ещё в ресторане посидим.
Тут Нина — троюродная сестра, которая весь вечер молчала и ела всё подряд тихо, как мышка, — вдруг сказала:
— А мне можно тоже профитроли? Вкусно пахнут от соседнего стола.
И посмотрела на Галину. В этом взгляде было всё — и желание, и стеснение, и понимание, что она здесь «приглашённая», не родная.
— Нина, можно. Только это будет в отдельном счёте. Четыреста девяносто рублей.
Нина моргнула.
— А, ну тогда не надо. Мне чизкейка хватит.
Жанна откинулась на стуле и развела руками — жест, который у неё означал «ну вот, полюбуйтесь».
— Вот. Видишь, Галь? Люди стесняются попросить профитроли. На юбилее. Ты создала такую обстановку, что человеку стыдно заказать десерт за четыреста девяносто рублей.
— Нина, — Галина обернулась. — Хочешь профитроли — бери. Я за тебя заплачу. Без вопросов.
— Нет-нет, правда не надо, — Нина замахала руками. — Мне и так хорошо. Чизкейк вкусный.
— Ну вот, — сказала Жанна. — Человек отказывается, потому что ты при всех озвучила стоимость. Четыреста девяносто рублей. Прямо вслух. На юбилее свёкра.
Галина медленно повернулась к Жанне. Посмотрела ей в глаза — секунд пять, не мигая — и заговорила. Не громко. Не тихо. Тем голосом, каким зачитывают акт сверки, когда цифры не сходятся и обе стороны это знают.
— Жанна. Ты сегодня заказала сверх банкета: устрицы, стейк, тартар, том-ям, креветки, тирамису, профитроли, два кофе. Это на сумму, которая больше, чем твой подарок имениннику. Ты заказала стейк для человека, которого мы видим первый раз в жизни. На юбилее моего свёкра. Из моего кармана. И ты мне сейчас рассказываешь, кто тут кого стыдит?
Тишина. Пятнадцать человек за столом — и никто не двигается. Даже Дима перестал жевать.
Тамара Павловна положила ложечку на блюдце.
— Володя, скажи своей жене, чтобы не хамила сестре.
— Мама, — Володя потёр лоб. — Давайте не будем. Не сегодня.
— Я не хамлю, — сказала Галина. — Я говорю, как есть. Тридцать два года я молчала. Готовила на двадцать человек, убирала за всеми, тратила свои деньги — и молчала. Потому что «положено». Потому что «невестка». Потому что «не чужие люди». А сейчас я в ресторане, я заплатила семьдесят тысяч из семейного бюджета — и мне говорят, что я стыжу людей.
— Ну пошло, — сказала Жанна и скрестила руки на груди. — Пошёл список обид за тридцать лет. Мне тебя что, умолять надо было? Ты сама каждый раз вызывалась.
— Потому что больше никто не вызывался.
— А я и не должна. Ты — жена старшего сына. По традиции — невестка принимает.
— По какой традиции, Жанна? Где это написано?
— Везде так. Испокон веков.
— Испокон веков невестка была членом семьи. А не обслуживающим персоналом на полставки.
Жанна хотела что-то ответить — но тут подал голос Сергей. Тихий, незаметный Сергей, который за весь вечер сказал три слова в тосте и ничего больше.
— Жанн, — сказал он. — Заткнись.
Все повернулись к нему. Оля рядом сидела и не мешала — видно было, что они это обсуждали заранее, или, может, обсуждали годами.
— Серёж, ты чего? — Жанна даже растерялась.
— Я говорю: хватит. Галина права. Ты каждый раз приезжаешь, ешь, критикуешь и уезжаешь. Мы с Олей это видим. Мы молчали, потому что мама просила не ссориться. Но ты заказала устрицы за чужой счёт для парня, которого мы знать не знаем. На папином юбилее. И ещё кого-то стыдишь. Хватит.
Жанна побледнела. Не от слов — от того, что это сказал Сергей. Младший брат, который всю жизнь её слушался. Который приезжал к ней чинить кран. Который однажды одолжил ей сорок тысяч на ремонт и не получил назад ни копейки — и ни разу не напомнил.
Тамара Павловна стукнула ладонью по столу. Негромко, но посуда звякнула.
— Прекратите. Отец сидит. Юбилей. Вы что, с ума сошли?
Виктор Андреевич сидел и жевал хлеб. Он всегда жевал хлеб, когда вокруг него ругались, — Галина за тридцать два года это выучила. Жуёт — значит слышит. Не жуёт — значит по-настоящему разозлился.
Он жевал. Значит, ещё терпимо.
Последний час прошёл в натянутом молчании. Разговаривали через одного: Костя — с Артёмом, Настя — с Олей, Нина — сама с собой, потихоньку доедая чизкейк. Жанна демонстративно молчала и листала телефон. Кристина с Димой ушли «подышать» ещё полчаса назад и не вернулись.
Торт вынесли красивый — два яруса, кремовые цифры «80», свечи. Виктор Андреевич задул свечи с третьей попытки, и Галина поймала себя на том, что тревожится за его лёгкие. Пиджак на нём висел. Год назад пиджак сидел нормально.
Когда резали торт, Тамара Павловна сказала:
— Бисквит мог бы быть помягче.
Галина промолчала. Ей было уже всё равно.
В шесть гости стали расходиться. Виктор Андреевич подошёл к Галине и пожал ей руку — именно пожал, по-мужски, как партнёру. И сказал негромко:
— Рыба хорошая была. И место хорошее. Не слушай их.
Тамара Павловна прошла мимо, не попрощавшись. Это было в её стиле, и Галина давно перестала от этого вздрагивать.
Сергей задержался у двери. Посмотрел на Галину, потом на Володю, который натягивал куртку и старательно не смотрел ни на кого.
— Галь, — сказал Сергей. — Ты правильно сделала. Давно надо было.
— Спасибо, Серёж.
— Не за что. Оля уже три года мне говорит: «Когда Галина перестанет терпеть — тогда и начнётся». Вот. Началось.
Он невесело усмехнулся и ушёл.
Подошла официантка Вера с двумя папками.
— Ваш основной — закрыт, оплата прошла вчера. А вот дополнительный.
Галина открыла папку. Устрицы хасанские, 6 шт. — 2 400. Стейк рибай — 3 200. Тартар из тунца — 1 800. Том-ям — 780. Креветки в темпуре — 1 300. Тирамису — 650. Профитроли — 490. Капучино на овсяном — 420. Раф лавандовый — 480. Итого: 11 520 рублей. Плюс дополнительная порция банкетного меню — 4 400. Общий дополнительный счёт — 15 920.
Она протянула папку Жанне.
— Это твой.
Жанна посмотрела на папку, как на что-то неприличное.
— Ты серьёзно?
— Полностью.
— Мам! — Жанна обернулась к Тамаре Павловне, которая уже стояла в дверях зала. — Мам, ты видишь это? Она мне счёт выставляет. На папином юбилее.
Тамара Павловна обернулась. Посмотрела на Галину. Потом на папку. Потом на Жанну. Галина ждала — сейчас свекровь скажет что-нибудь про «стыд» и «невестка обнаглела». Но Тамара Павловна сказала другое:
— Жанна, заплати и пойдём. Я устала.
Жанна застыла. Ждала от матери поддержки, а получила — усталость. Тамара Павловна развернулась и медленно пошла к лестнице, держась за перила.
Жанна достала телефон, открыла банковское приложение. Тыкала в экран долго, неловко, — Галина видела, как у неё дёргается палец на кнопке.
— У меня на карте восемь тысяч, — сказала Жанна наконец. Голос был другой. Плоский.
— Можно частично картой, частично наличными, — сказала Вера-администратор. — Или переводом.
— У меня нет наличных. И переводом нечего переводить.
Кристина вернулась — одна, без Димы; видимо, «мальчик молодой» решил, что с него хватит.
— Мам, что случилось?
— У тебя деньги есть?
— На карте тысяч пять, наверное.
— Давай.
— Мам, это мне на две недели.
— Кристина, давай.
Итого — тринадцать тысяч. Не хватало почти трёх.
Сергей, который задержался у гардероба, вернулся в зал. Молча достал из бумажника три тысячи — три купюры по тысяче — и положил перед Жанной на стол. Развернулся и ушёл. Не сказал ни слова.
Жанна смотрела на эти три тысячи. Галина помнила: в прошлом году Жанна заняла у Сергея сорок тысяч «на зубы» и не вернула. Сергей молчал. Оля молчала. Все молчали. Потому что «семья» и «неудобно напоминать». И вот сейчас Сергей положил три тысячи на стол — молча, перед всеми — и этим жестом сказал больше, чем за десять лет.
Жанна собрала деньги, рассчиталась с Верой и повернулась к Галине. Посмотрела долго — без крика, без слёз, просто в упор — и сказала:
— Ты думаешь, ты победила? Ты не победила. Ты показала всем, какая ты на самом деле. Мелочная, жадная и злая. И Володе это аукнется, не сомневайся.
И вышла. Кристина — за ней, не попрощавшись. Каблуки простучали по лестнице и стихли.
Костя и Настя ждали у гардероба.
— Мам, ты как?
— Нормально. Поезжайте, вам далеко.
— Мам, ты молодец. Серьёзно.
— Костя, я не молодец. Я просто устала. Поезжайте.
Он обнял её — быстро, неловко, как обнимают взрослые сыновья, которые не привыкли обниматься. Настя кивнула и чуть сжала ей локоть. Они ушли.
Галина спустилась вниз. Володя стоял у машины, уже завёл мотор. Она села, пристегнулась. Он тронулся. Молчали до поворота на проспект.
— Ты довольна? — спросил Володя.
— Нет.
— Зачем тогда всё это было?
— Затем, что я тридцать два года была бесплатным приложением к твоей семье. Готовила, платила, убирала — и слышала, что я делаю всё не так. Сегодня — впервые — они заплатили за себя сами. И я — впервые — не мыла после них посуду до полуночи. Вот и весь итог.
— Они — твоя семья тоже.
— Это кто так решил? Я тридцать два года пытаюсь стать для них своей. Для Жанны я — прислуга. Для твоей мамы — терпимое зло. Для отца — ну, хотя бы «рыба хорошая». Для тебя — удобная. Удобная жена, которая всё организует, всё оплатит и промолчит.
— Ну ты загнула.
— Тогда ответь мне. Когда Тамара Павловна последний раз сказала мне спасибо?
Он молчал.
— Когда ты последний раз заступился за меня перед матерью?
Молчал.
— Когда ты сказал Жанне: «Хватит, Галина старается»?
Молчал. Вёл машину и молчал.
Они проехали ещё два квартала. Потом Володя сказал:
— Я перевёл Жанне три тысячи. Пока ты с Костей прощалась. Мне было стыдно.
Галина не сразу поняла.
— Ты перевёл ей деньги. После всего, что было.
— Она моя сестра, Галь. Она стояла с этой папкой, при всех, считала копейки. У Кристины пять тысяч на карте — на две недели. Мне было стыдно.
— Тебе было стыдно за Жанну.
— Да.
— А за меня тебе стыдно не было? Тридцать два года? Когда я до полуночи мыла посуду за двенадцать человек, а ты уже спал? Когда я два дня готовила, а твоя мама пробовала и говорила: «Жанна делает лучше»? Когда Жанна при детях назвала меня барыней — сегодня, час назад, при твоём отце — тебе не было стыдно?
— Я не лезу в женские разборки.
— Это не женские разборки, Володя. Это моя жизнь. Мои тридцать два года. Мои деньги. Мои вечера у плиты. Мои контейнеры, которые Жанна увозила и не возвращала. И ты сейчас переводишь ей три тысячи. Потому что тебе стыдно — за неё.
Он повернул во двор. Заглушил мотор. Сидели.
— Ты хочешь, чтобы я выбирал? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты хоть раз — хоть один раз — выбрал меня. Не маму. Не сестру. Меня.
— Я поговорю с мамой.
— Ты это говоришь двадцать лет.
— Ну а что тебе ещё надо?
Галина расстегнула ремень безопасности и открыла дверцу.
— Мне надо, чтобы ты это не говорил, а делал. Но ты не будешь. И мы оба это знаем.
Она вышла. Апрель, но по вечерам ещё холодно — она застегнула куртку до подбородка и пошла к подъезду. Телефон в кармане коротко звякнул — уведомление из банка. Она достала, посмотрела: «Перевод: 3 000 ₽. Получатель: Жанна С.». Списание с их общего счёта. Три тысячи. Половина стоимости тех устриц, которые Жанна съела, не спросив.
Галина убрала телефон. Открыла подъездную дверь, зашла, нажала кнопку лифта. Кнопка не загорелась — лифт опять не работал. Она пошла пешком на седьмой этаж.
На площадке между пятым и шестым остановилась. Прислонилась к стене. Постояла.
Потом достала телефон, зашла в контакты. Нашла «Жанна». Не стала блокировать — не сегодня. Открыла переписку, перечитала последнее сообщение от Жанны, недельной давности: «Галь, а у вас на фабрике столешницы не со скидкой? Мне для кухни надо, ты узнай». Ни «здравствуй», ни «пожалуйста». Как задание.
Галина набрала ответ. Набирала медленно, перечитывая каждое слово, — как заполняла платёжку на работе.
«Жанна, столешницы без скидки. И на будущее: если тебе от меня что-то нужно — спрашивай нормально. С “здравствуй” и “пожалуйста”. Как у чужих людей. Потому что у своих, как выяснилось, так не принято».
Отправила. Убрала телефон в карман и пошла дальше вверх по лестнице.