Половник звякнул о край кастрюли. Из коридора рявкнуло:
— Лидк, ты там борщ по технологии космического корабля варишь? Мать пришла, а на столе шаром покати!
Лида сжала ручку половника крепче. Никакого борща не было — был куриный суп, который она поставила ровно в час дня, как просили. Сейчас половина четвёртого. Свекровь приехала на сорок минут раньше обещанного.
— Через пять минут всё на столе, Тамара Ильинична, — сказала Лида ровно, не оборачиваясь.
— Через пять минут у меня уже желудок к позвоночнику прилипнет, — пропела свекровь, появляясь в дверях кухни. — Серёж, ты слышал? Пять минут она нам отмеряет. Как в ресторане. Лида, ты помнишь, что у тебя не ресторан, а кухня девять метров?
Серёжа из комнаты засмеялся.
Лида расставила тарелки. Три тарелки. Себе наливала всегда последней и поменьше — так повелось ещё с того дня, как она переехала в эту квартиру одиннадцать лет назад.
— Чего ты такая кислая? — Тамара Ильинична села во главе стола, на место, которое в нормальных семьях занимает хозяин. — Серёж, ты её спрашивал, чего она кислая? Вот я в её годы — с двумя детьми, с работой, с Колей моим, царствие небесное, — и улыбалась всегда. А эта…
— Мам, не начинай, — лениво отозвался Серёжа, садясь за стол. — Она у меня с понедельника по воскресенье кислая. Привычка такая.
Лида молча положила хлеб.
Вечером она зашла в ванную, закрыла дверь и достала из-под стопки полотенец маленький свёрток. Это был старый чехол от телефона — никто давно не помнил, что он вообще есть. Внутри лежали деньги. Сложенные купюрами по тысяче, по две, по пять. Одна купюра пять тысяч — за прошлую неделю. Лида подержала её в пальцах, как делала каждый раз, и положила обратно.
Шестьсот сорок две тысячи.
Шестьсот сорок две тысячи рублей — за семь лет.
Она начала откладывать после одного эпизода. Серёжа тогда выпил с друзьями и в три часа ночи разбудил её, чтобы сообщить:
— Лидк, я тебя честно — я тебя из жалости держу. Ты знаешь это? Кому ты нужна-то, посмотри на себя. Тридцать пять лет, ни кожи, ни рожи, техникум за плечами. А я тебя кормлю.
Утром он не помнил. Она помнила.
С того дня каждую зарплату — она работала бухгалтером в маленькой конторе по обслуживанию домофонов, контора так себе, но платили белым — Лида снимала наличными от двух до четырёх тысяч. Иногда больше, если был премиальный месяц. Прятала. Не в банк — Серёжа знал её карты. Не дома, где Тамара Ильинична любила «прибраться по-матерински», то есть пройтись по ящикам. В чехле от телефона, под полотенцами. Свекровь полотенца не трогала — брезговала.
Семь лет. Никаких кофе с подругами — у неё и подруг почти не осталось, Серёжа их по одной отвадил. Никаких новых сапог — старые она зашивала сама. Никаких походов к стоматологу за свой счёт — терпела. Один раз отказалась от поездки к сестре в Воронеж, сказала «не накопила на билет», а сама как раз в тот месяц добавила в чехол шесть тысяч.
Шестьсот сорок две.
Лида завернула чехол обратно. Посмотрела на себя в зеркало. Не «ни кожи, ни рожи», как уверял муж. Просто усталое лицо женщины сорока двух лет, которая давно не плачет.
— Лид, ты мне вот скажи как женщина женщине, — Тамара Ильинична развалилась на её, Лидином, диване и щёлкала пультом. — Ты рожать-то когда уже соберёшься? Серёжке сорок шесть. У него, между прочим, тоже время идёт.
— Мам, ну ты чё, — буркнул Серёжа из кухни.
— А что? Я правду говорю. Я внуков хочу. Лид, ну ты же понимаешь, что время твоё ушло, да? Ты не обижайся, я как мать.
— Я не обижаюсь, — сказала Лида.
— Вот видишь, Серёж! Она не обижается. Потому что умная женщина. Понимает своё положение.
«Своё положение» — у Тамары Ильиничны это было любимое выражение. Лида знала своё положение лет десять как. Положение это означало: квартира записана на Серёжу, машина на Серёжу, дача на свекровь. Зарплата Лиды — тридцать восемь тысяч — уходила на еду, на лекарства Тамары Ильиничны (давление, суставы, нервы), на бензин Серёже (он развозил машины с автосалона) и на её же, Лидин, проездной. Серёжина зарплата — он говорил, шестьдесят, но Лида давно подозревала, что больше — уходила «на жизнь». Какую именно жизнь, она старалась не уточнять.
— Серёж, а ты знаешь, что Игнатова моя в Турцию слетала? — продолжала свекровь. — Сама. Без мужа. Муж денег дал и сказал — отдыхай. А ты Лидку когда возил последний раз?
Серёжа вышел из кухни с куском колбасы в руке.
— Так а её куда возить? Она у меня в санаторий не хочет. Я предлагал.
«Не предлагал», — подумала Лида. Один раз сказал — в Анапу поедем. Я и обрадовалась. А через неделю выяснилось, что в Анапу он едет с какой-то Аллой Викторовной из автосалона, а мне велено остаться караулить мать. Мать тогда не болела. Мать в это время полола клубнику на даче.
— Лид, ну ты ж не обиделась? — Серёжа подмигнул жене.
— Я не обижаюсь.
Накопленная сумма перевалила за шестьсот тысяч в феврале. Лида тогда сидела на работе, считала на калькуляторе и удивлялась — это же первый взнос за однушку в их же районе. Не Москва, конечно, — они жили в Электростали, — но всё-таки.
Она зашла на ЦИАН. Долго смотрела. Однушки старого фонда — от трёх с половиной миллионов. С первоначальным взносом в шестьсот тысяч ипотека выходила... Лида посчитала на калькуляторе банка. Платёж тысяч сорок пять в месяц на двадцать лет. Тяжеловато, но без Серёжи и без Тамары Ильиничны — потянет. Сдавать ничего не надо, кормить никого не надо, лекарства покупать чужой матери не надо.
Она закрыла сайт.
Не сейчас. Ещё чуть-чуть подождать. Ещё подкопить.
В марте к ним приехала Серёжина двоюродная сестра Наташа. Наташа была единственным человеком в этой родне, который Лиду не презирал — может быть, потому что сама Наташа жила в Костроме и появлялась раз в три года.
— Лид, — Наташа подсела к ней на кухне, пока Серёжа с матерью смотрели концерт в гостиной. — Лид, а ты как вообще?
— Нормально.
— А по тебе не скажешь.
Лида промолчала.
— Серёжка ничего не изменился, я смотрю.
— Не изменился.
— А ты чего сидишь?
Лида взглянула на Наташу — у той были такие же серёжкины глаза, серые с прищуром, но смотрели они по-другому.
— Наташ, а если человек тридцать восемь тысяч получает, а первый взнос на однушку ему нужен... ну, я за подругу спрашиваю...
Наташа всё поняла сразу. Не дура была.
— А первый взнос есть?
— У подруги? Есть.
— Сколько?
— Шестьсот пятьдесят. С копейками.
Наташа присвистнула — тихо, чтобы в гостиной не услышали.
— Лид. Скажи своей подруге, чтобы шла в банк, в нормальный, не в Серёжкин, и пусть берёт. Прямо сейчас.
— А если ей страшно?
— Лид, — Наташа взяла её за руку. — Страшно — это сидеть и слушать, как тебя при гостях называют курицей. Вот это страшно. А ипотеку платить — не страшно. Это просто скучно.
Она подала заявку в ВТБ в понедельник. Через десять дней пришло одобрение. Ставка вышла высокая, но Лида прикинула — потянет, если по магазинам не ходить и не рожать. Не до того сейчас.
Однушка в её же городе, двадцать минут на маршрутке от работы, шестой этаж, кухня девять метров — точь-в-точь как у свекрови.
Сделку назначили на восемнадцатое апреля. Пятница.
Лида ходила по квартире и смотрела на свои вещи. Их было мало. Постельное бельё она покупала сама — Серёжа за одиннадцать лет ни одной простыни ей не подарил. Кастрюли — её. Утюг — её, прошлогодний, когда старый сгорел, она купила новый со своей премии. Мультиварка — её, ей подарили на работе на сорокалетие.
Из мебели — ничего. Ничего, что она хотела бы взять.
Она договорилась с грузчиками на субботу, девятнадцатое. Объявление дала на «Авито» — взять её холодильник, который тоже был её, она купила его шесть лет назад в кредит и кредит выплатила сама, потому что Серёжа сказал «холодильник — бабское дело». Холодильник готов был забрать парень из соседнего дома, за четыре тысячи. Лида согласилась — ей в новую квартиру он бы не влез по габаритам, а новый она присмотрела поменьше, в «Эльдорадо», за двадцать восемь тысяч.
Всё было готово.
Оставался только разговор.
Семнадцатое апреля, четверг. Тамара Ильинична осталась ночевать — у неё в пятницу была запись к терапевту, и она сказала Серёже: «Серёж, я у вас останусь, не гонять же мне утром на электричке в моём возрасте». Лиду никто не спросил, как обычно. Лида постелила свекрови в гостиной, на диване, как обычно. Сама пошла на кухню — резать салат.
Ужин был обычный. Котлеты, картошка, помидоры в сметане. Серёжа налил себе чай, Тамара Ильинична попросила компот. Лида села на свой стул — ближе к плите, чтобы вставать и подносить.
— Лид, — сказала свекровь, поковыряв вилкой картошку. — Ты в этот раз пересолила.
— На вкус каждому своё.
— Ты мне не дерзи. Я говорю — пересолила. Серёж, скажи ей. Она тебе же варит.
— Нормально всё, мам.
— А я говорю — пересолила!
Лида посмотрела на свекровь. Потом на мужа. Потом отложила вилку.
— Серёж, — сказала она спокойно. — Я завтра от тебя ухожу.
Тишина была короткой. Секунды три.
Тамара Ильинична фыркнула первая:
— Куда это ты уходишь, голубушка? К маме в Воронеж? Ты, может, забыла, что мама твоя померла два года назад? Или у тебя другая мама нашлась?
Серёжа коротко хохотнул — как всегда смеялся над матерью, когда та шутила про Лиду.
— Лид, ну ты совсем уже. Ты в зеркало посмотрись — куда ты уходишь? Кому ты нужна-то, посмотри на себя. Тебе сорок два, ни денег, ни специальности нормальной, ни кожи, ни рожи. Ты пропадёшь без меня за две недели.
— Я уже купила квартиру, — сказала Лида.
Вилка Тамары Ильиничны замерла над тарелкой.
— Чего? — Серёжа улыбался ещё, но улыбка стала странная.
— Однокомнатную. На Журавлёва, девять. Шестой этаж. Сделка завтра в одиннадцать утра. Первый взнос — шестьсот сорок две тысячи. Свои.
— Какие свои? — голос Серёжи стал тонкий. — У тебя ж денег нет.
— Были, — сказала Лида. — Семь лет копила.
Тамара Ильинична положила вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой. Она не смотрела на Лиду. Она смотрела в свою тарелку — на картошку, на котлету, на помидор в сметане. Долго смотрела.
— Семь лет, — повторил Серёжа. — Каких семь лет?
— С того раза, когда ты пришёл пьяный и сказал, что держишь меня из жалости. Помнишь?
— Я не помню.
— Я помню.
Серёжа открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Лид. Ну я ж пьяный был. Ты чё, серьёзно, что ли?
— Серьёзно.
— Лида! — голос Тамары Ильиничны вдруг стал высокий, почти визг. — Ты, может, забыла, чьё это всё? Ты в чьей квартире сидишь? Это сыновья квартира! Это его покойный отец строил кооператив! А ты тут одиннадцать лет ела, спала, мылась за чужой счёт!
— Я знаю, чья квартира, Тамара Ильинична.
— И тебе не стыдно?!
— Стыдно. Поэтому и ухожу.
Свекровь задохнулась. Хотела что-то сказать, но Серёжа перебил:
— Лид, давай по-человечески. Ну что ты как баба какая. Посидим, подумаем. Я ж тебе никогда плохого не делал.
— Делал.
— Когда?
— Постоянно.
Серёжа посмотрел на неё так, будто впервые увидел. Будто она была не Лида, не его жена одиннадцать лет, а чужая женщина, которая зашла в квартиру и села за его стол.
— Ты... ты всё это время... ты, — он искал слово. — Ты копила на меня?
— Не на тебя. От тебя.
Тамара Ильинична начала плакать минут через десять. Слёзы у неё выходили быстро, она этим всегда умела пользоваться.
— Лидочка, ну ты что... Ну Серёжка дурак, ну я же тебе не чужая... Одиннадцать лет... Ну ты подумай, куда ты пойдёшь, ты ж себя угробишь...
— У меня квартира.
— Да какая там квартира, в этих новостройках стены картонные, ты ж там зимой околеешь...
— Старый фонд. Кирпич. Тёплая.
— Лидочка...
— Тамара Ильинична, я вам компот налью ещё?
Свекровь замолчала и посмотрела на неё с ненавистью. Настоящей, без масок. Лида впервые за одиннадцать лет увидела это лицо без улыбочки.
— Сука ты, — сказала Тамара Ильинична. — Тихая сука.
— Мам! — дёрнулся Серёжа.
— А что мам?! Ты её одиннадцать лет кормил, ты ей крышу над головой давал, а она копила! Втихаря! Деньги от мужа прятала! Это, по-твоему, нормально?!
— Тамара Ильинична, — сказала Лида, — я кормила нас всех. Вашу гипертонию я тоже из своих покупала. Конкор, Лозап, Аторвастатин, Мексидол — всё со своей карты. Чеки сохранились, если надо.
Свекровь покраснела пятнами.
— Это что — намёк, что ли?
— Это факт.
Серёжа сидел молча. Он, кажется, ещё не до конца понял, что произошло. Он смотрел на котлету в своей тарелке — котлета остывала.
— Лид, — сказал он наконец. — Ну а я-то что? Ну меня-то ты за что?
Она хотела ответить. Хотела сказать про Анапу, про Аллу Викторовну, про то, как он в прошлом году забыл её день рождения и потом ругался, что она «обиделась как маленькая». Про то, как он матери покупал шубу в кредит, а ей, Лиде, на ту же зиму сказал «ходи в старой, на тебе и так нормально». Про то, как он смеялся, когда мать называла её курицей. Про то, как он ни разу — ни разу за одиннадцать лет — не заступился.
Но не сказала. Бессмысленно было.
— Серёж. Ты не плохой. Ты просто не мой.
Он моргнул.
— Это ты где такого нахваталась? В сериалах своих?
— В жизни.
Ночь Лида провела на кухне. На стуле. Серёжа сначала ходил кругами, потом сел напротив, потом ушёл в комнату, потом вернулся. Один раз попытался обнять — она отстранилась. Один раз сказал «ты пожалеешь» — она кивнула, может, и пожалею. Один раз заплакал — впервые на её памяти. Слёзы у него были мутные, как у пьяного, хотя он не пил.
Тамара Ильинична заперлась в гостиной и стучала по телефону — звонила, видимо, всем подряд. Лида слышала обрывки: «представляешь, она...», «никогда не думала...», «змея подколодная...».
В шесть утра Лида встала, умылась, заварила себе кофе. Растворимый, дешёвый — она такой пила всегда, когда никто не видел.
— Лид, — Серёжа стоял в дверях кухни, помятый, с красными глазами. — Лид, давай я к маме на дачу уеду, а ты подумай. Месяц подумай. Я не буду давить.
— Сделка в одиннадцать.
— Ну отмени.
— Не отменю.
— Лида! — он повысил голос. — Ну ты что, не понимаешь, что я тебя люблю?!
Она посмотрела на него поверх кружки.
— Серёж. За одиннадцать лет ты мне это говорил два раза. Один раз — в загсе. Второй — сейчас. Маловато, чтобы я поверила.
Он сжал кулаки. Потом разжал.
— Ладно. Ну и катись.
В одиннадцать она была в МФЦ. Подписали договор, передали деньги, продавец отдал ключи прямо там же, в коридоре, под лампой дневного света. В половине первого Лида впервые зашла в свою квартиру.
Пустая. Пыльная. Старые советские обои в цветочек, плитка на кухне жёлтая от времени, ванная — чугунная, ещё рабочая. Лида прошла по комнатам. Села на подоконник, посмотрела на двор. Во дворе был старый клён, только-только распустивший листья. Маленькие, ярко-зелёные, какие бывают только в апреле.
Она просидела минут двадцать. Потом достала телефон и набрала Наташу.
— Ну? — сказала Наташа сразу, без «алло».
— Ключи у меня.
— Молодец.
— Наташ, мне страшно.
— А ты думала, не будет?
Лида засмеялась. Первый раз за — она не помнила, за сколько.
— Слушай, — сказала Наташа. — Я в воскресенье прилечу. На два дня. Помогу тебе обои клеить.
— Не надо.
— Надо. Ты, дура, одиннадцать лет одна сидела. Хватит.
В субботу приехали грузчики. Лида собрала свои вещи — четыре сумки, две коробки. Серёжа ушёл с утра, оставил записку «не хочу видеть». Тамара Ильинична уехала к себе на дачу ещё в пятницу вечером, хлопнув дверью так, что в коридоре с полки упала ваза.
Ваза была её, свекровина. Разбилась. Лида не стала подметать.
Холодильник забрал парень из соседнего дома. Отдал четыре тысячи наличными. Лида положила их в карман — вместе с ключами от новой квартиры.
В пустой кухне на столе стояли её стакан и её тарелка — она их вымыла последний раз. Серёжины оставила в раковине. Не из вредности — просто перестала видеть смысл.
Лида прошла по коридору. Открыла дверь. Грузчики выносили её последнюю коробку.
Она оглянулась один раз. Посмотрела на коридор, где одиннадцать лет каждый вечер вешала Серёжину куртку на крайний крючок. Посмотрела на кухню, где её называли курицей. Посмотрела на ванную, где под полотенцами семь лет лежал чехол от телефона.
Чехол она забрала ещё вчера. Деньги были на счёте.
Лида закрыла дверь. Ключ положила на коврик. Снаружи.
Спустилась по лестнице. Села в машину к грузчикам.
— Журавлёва, девять. Шестой этаж. Лифт работает.