Будильник зазвонил в половине седьмого. Вера открыла глаза и сразу почувствовала боль в правой пятке. Та самая боль, которая жила с ней уже лет двадцать, а может, и все тридцать.
Она села на край кровати и осторожно опустила ноги на холодный пол.
– Опять кряхтишь, – пробормотал Анатолий, не поворачиваясь.
– Ничего я не кряхчу.
– Кряхтишь. Каждое утро.
Вера ничего не ответила. Встала, сунула ноги в домашние тапочки на маленькой танкетке и пошла в ванную. В зеркале на неё смотрела женщина со знакомым лицом: аккуратная стрижка каре, седина у висков подкрашена в пепельный, морщинки у глаз. Рост сто пятьдесят восемь сантиметров. Всю жизнь сто пятьдесят восемь.
– Коротышка, – сказала ей мать, когда Вере было двенадцать. – Вся в бабку пошла.
Вера помнила это слово до сих пор.
На кухне уже пахло кофе. Анатолий в халате листал новости в телефоне, не поднимая головы.
– Яичницу будешь? – спросила Вера.
– Угу.
Она разбила два яйца, посолила, нарезала помидор. Движения были отработаны за тридцать пять лет брака до автоматизма. Сковородка, соль, тарелка, вилка слева, нож справа.
– Анатолий, а ты помнишь, какие у меня туфли были на нашей свадьбе?
Муж оторвался от телефона и посмотрел на неё поверх очков.
– Чего это ты вдруг?
– Так. Вспомнилось.
– Белые какие-то. На каблуке.
– Девять сантиметров.
– И что?
– Ничего.
Она поставила перед ним тарелку. Анатолий снова уткнулся в экран.
На свадьбе Вера весь вечер пыталась не хромать. К концу праздника пальцы на ногах онемели, а пятки горели так, будто кто-то прижал к ним утюг. Когда они остались одни в гостиничном номере, она сняла туфли и заплакала от облегчения. Анатолий тогда засмеялся и сказал: «Терпи, красавица. Красота требует жертв».
С тех пор она терпела.
В прихожей стояли в ряд семь пар туфель. Все на каблуках. Самые низкие – пять сантиметров, для особо тяжёлых дней. Самые высокие – девять, для совещаний и походов в театр.
Вера выбрала чёрные лодочки на семи сантиметрах. Средний вариант. Сунула ноги, поморщилась, застегнула плащ.
– Я пошла.
– Угу, – донеслось из кухни.
На улице моросило. Октябрь в этом году выдался промозглый, серый, с ветром, который пробирался под воротник. Вера раскрыла зонт и пошла к метро мелкими быстрыми шагами. Так она ходила всегда. По-другому на каблуках не получалось.
У перехода через Садовую асфальт был разбитый. Вера знала это место и обычно обходила, но сегодня торопилась. Каблук попал в щель между плитами. Она почувствовала, как нога подворачивается, и уже в следующую секунду лежала на мокром асфальте. Зонт укатился в лужу.
– Господи!
Над ней склонилась какая-то женщина в красной куртке.
– Вы целы? Вставайте, я помогу.
Вера попыталась подняться и охнула. Правая лодыжка горела.
– Спасибо, – выдохнула она. – Спасибо, я сама.
– Вы встать можете?
– Могу.
Она встала. Посмотрела на свою ногу. Каблук отломился и висел на одном гвозде, как сломанный зуб. Колготки на коленке были порваны, а сквозь дырку проступала кровь.
– Вам в травмпункт надо, – сказала женщина в красной куртке.
– Не надо. Всё хорошо.
– Какое «хорошо», вы же ступить не можете.
– Могу.
Вера сняла обе туфли и пошла босиком к ближайшей скамейке. Прохожие оборачивались. Какой-то мужчина хмыкнул. Девушка с коляской посмотрела с жалостью.
На скамейке Вера села и достала телефон. Руки дрожали.
– Люда, это я. Я не приду сегодня. Нога. Да, упала. Нет, ничего страшного. Скажи Виктору Павловичу. Да. Да. Спасибо.
Потом она долго сидела и смотрела на свои ноги в рваных колготках. Пятки были в мозолях. Большой палец на правой ноге скрючился и смотрел внутрь. Это называлось как-то по-медицински. Халюкс. Или как-то так. Ортопед ещё в прошлом году говорил: «Вам нужна операция. Или хотя бы перестаньте носить каблуки».
Вера тогда засмеялась. А как ей ходить без каблуков? Она же коротышка.
Такси остановилось у торгового центра. Вера расплатилась, сунула телефон в сумку и захромала к дверям. В одной туфле без каблука, в другой целой. Смешная, наверное, была картина.
Обувной магазин находился на втором этаже. Она поднялась на эскалаторе, держась за поручень. Внутри пахло новой кожей и ещё чем-то резиновым.
– Здравствуйте, – подошла девушка-консультант. – Я могу вам помочь?
– Мне нужны туфли. На каблуке. Чёрные.
– Какой размер?
– Тридцать восьмой.
Девушка кивнула и ушла. Вера стояла, опираясь на стенд, и вдруг увидела её. Зинаиду. Подругу со школы, которую не видела лет пятнадцать.
Зинаида рассматривала белые кроссовки в соседнем отделе. Высокая, седая, в джинсах и свободной рубашке. Совсем не такая, как раньше.
– Зина?
Та обернулась. Прищурилась. И вдруг засияла.
– Вера! Верочка! Боже мой!
Они обнялись. От Зинаиды пахло каким-то травяным парфюмом и свежестью, будто она только что вошла с улицы.
– Ты что тут делаешь? – спросила Зинаида.
– Упала. Сломала каблук. А ты?
– А я кроссовки себе выбираю. Уже третью пару за год. Знаешь, как подсела.
– На что подсела?
– На кроссовки.
Вера посмотрела на её ноги. На Зинаиде были серые замшевые кеды на толстой подошве. Мягкие, удобные, красивые.
– Тебе идёт, – сказала Вера. И сама удивилась, что это правда.
– А ты всё на каблуках, – Зинаида покачала головой. – Я помню, ты ещё в десятом классе на танцах в маминых лодочках пришла. Едва не упала.
– Едва.
– Слушай, а давай кофе? У тебя есть время?
Вера хотела сказать «нет». У неё никогда не было времени на кофе с подругами. Всегда работа, дом, Анатолий, дочь, внуки по выходным. Расписание, расписание, расписание.
– Есть, – сказала она.
Кафе было на том же этаже. Маленькое, тихое, с большими окнами. Они взяли капучино и сели в углу.
– Рассказывай, – сказала Зинаида. – Ты как? Анатолий как? Светка твоя?
– Всё нормально. Светка в Калуге, у неё двое. Анатолий на пенсию в прошлом году вышел.
– А ты?
– Работаю. В библиотеке, как и раньше.
– Ты же говорила, что уйдёшь в пятьдесят пять.
– Говорила.
– И?
Вера молча помешала кофе. Пенка растеклась в коричневую жижу.
– Не знаю, Зин. Как-то не вышло.
Зинаида смотрела на неё внимательно. Без осуждения, без жалости. Просто смотрела.
– Верочка, а ты счастлива?
– Что за вопрос?
– Обычный.
– Я не знаю, как на него отвечать.
– Знаешь.
Вера подняла глаза. И вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто текли слёзы, и она их не вытирала.
– У меня нога болит, – сказала она. – Всё время. Уже лет двадцать. А я всё хожу на этих дурацких каблуках. И не знаю зачем.
– А зачем?
– Чтобы казаться выше.
– Кому казаться?
Вера задумалась.
– Не знаю.
Зинаида достала из сумки пачку салфеток. Протянула через стол.
– Вер, а пойдём кроссовки тебе купим.
– Какие кроссовки? Мне пятьдесят пять лет.
– И что?
– То, что женщины в пятьдесят пять не бегают в кроссовках.
– Я бегаю.
– Ты всегда была странная.
– А ты всегда была правильная, – засмеялась Зинаида. – И что тебе дала эта правильность?
Вера хотела ответить что-то достойное. Что-то про семью, про стабильность, про чувство долга. Но в голове было пусто. Только боль в лодыжке и тонкий горький вкус кофе на языке.
– Ладно, – сказала она. – Пойдём.
В отделе спортивной обуви Зинаида чувствовала себя как дома. Брала одну коробку, другую, прикладывала к ноге Веры, трясла головой, ставила обратно.
– Вот эти, – сказала она. – Белые. С серой вставкой. Примерь.
– Они же совсем белые.
– И что?
– Они испачкаются.
– Испачкаются – постираешь.
Вера села на банкетку. Сняла вторую туфлю. Носки с кровавом пятне были ужасны, и она быстро подвернула штанины.
Девушка-консультант принесла кроссовки. Вера надела один. Потом второй. Зашнуровала.
И встала.
Нахлынули эмоции, и это было не облегчение. А страх. Пол был слишком близко. Мир стал как будто ниже. Она посмотрела в зеркало и увидела маленькую седеющую женщину в плаще и белых кроссовках. Совсем маленькую.
– Ну как? – спросила Зинаида.
– Я низкая.
– Ты всегда была низкая. И что?
Вера прошлась по ковровой дорожке. Раз. Ещё раз. Пятка не болела. Лодыжка тоже не болела. Ноги стояли на земле всей стопой, и это было так странно, так непривычно, что хотелось то ли смеяться, то ли плакать.
– Удобно? – спросила девушка-консультант.
– Удобно.
– Возьмёте?
Вера посмотрела на себя в зеркало ещё раз. Маленькая женщина в белых кроссовках смотрела на неё из зазеркалья и, кажется, улыбалась.
– Возьму.
Домой она приехала в этих кроссовках. Старые туфли со сломанным каблуком завернула в пакет и несла в руке. Лифт поднял её на пятый этаж. Ключ повернулся в замке с привычным скрипом.
– Ты где была? – крикнул Анатолий из зала. – Я обедать хочу!
– Сейчас.
Она разулась в прихожей. Поставила белые кроссовки рядом с семью парами каблуков.
Анатолий вышел в коридор и застыл.
– Что это такое?
– Кроссовки.
– Я вижу, что кроссовки. Для кого они?
– Для меня.
Он долго смотрел на них. Потом на неё. Потом снова на кроссовки.
– Верка, ты что, с ума сошла?
– Почему сошла?
– Тебе пятьдесят пять лет. Кроссовки белые. Ты в них как старушка из санатория.
– Как старушка?
– Как старушка, которая хочет казаться молодой. Это смешно, понимаешь?
Вера стояла и смотрела на него. На мужчину, с которым прожила тридцать пять лет. На человека, который сказал ей когда-то «красота требует жертв» и ни разу с тех пор не спросил, больно ли ей.
– Я упала сегодня, – сказала она тихо. – На Садовой. Каблук застрял в плитке. У меня колено разбито.
– Ну вот, – ответил Анатолий. – А ходила бы нормально, и не упала бы.
– Нормально – это как?
– Аккуратно.
– А может, нормально – это без каблуков?
Он махнул рукой.
– Делай что хочешь. Только не вздумай в этих кроссовках к Ивановым на годовщину пойти. Позорища не оберёшься.
Вера прошла на кухню. Разогрела ему борщ, нарезала хлеб, поставила сметану. Села на стул и смотрела, как он ест.
– Толь, а ты меня любишь?
Он поднял на неё глаза. Удивлённо.
– Вер, ты чего?
– Я спрашиваю.
– Ну конечно, люблю. Тридцать пять лет вместе. Что за глупости.
– А почему ты меня любишь?
– Потому что ты моя жена.
– Это не ответ.
– А какой тебе ответ нужен?
Она ничего не сказала. Встала, помыла свою чашку, поставила в сушилку и пошла в спальню.
Ночью она не могла уснуть. Анатолий похрапывал рядом, раскинув руки. За окном ветер гнал листья по асфальту. Где-то во дворе лаяла собака.
Вера встала, накинула халат и пошла в прихожую.
Белые кроссовки стояли в ряду чёрных туфель. Как белая птица среди ворон. Она присела на пуфик и долго на них смотрела.
Ей было двадцать два, когда она впервые надела каблуки всерьёз. На первую встречу с Анатолием. Он был высокий, сто восемьдесят пять. Она стеснялась своего роста и взяла у соседки туфли на десяти сантиметрах. Ходила весь вечер как на ходулях, а ночью плакала в подушку от боли.
Потом была свадьба. Потом работа в институте. Потом беременность, потом Светка родилась, и Вера опять в каблуки, потому что «надо выглядеть».
Тридцать три года в каблуках.
Тридцать три года боли.
Она взяла один кроссовок в руки. Белая мягкая кожа. Серая вставка на боку. Внутри мягкая стелька. Шнурки белые, чистые, ещё новые.
– Я всю жизнь тянулась, – сказала она вслух. – А зачем?
В ответ молчала тёмная квартира.
Утром она встала раньше будильника. Приняла душ, причесалась, надела джинсы, которые не носила уже года два, и свитер. Завязала волосы в хвост. Посмотрела в зеркало.
Маленькая женщина пятидесяти пяти лет. В джинсах. С хвостом.
Она прошла в прихожую и надела белые кроссовки.
– Куда это ты собралась? – Анатолий стоял в дверях кухни с чашкой кофе.
– В парк.
– В какой парк?
– В Измайловский.
– Зачем?
– Гулять.
– Ты в кроссовках.
– Да.
– Верка.
– Что, Верка?
– Сними это.
Она застегнула куртку.
– Нет.
– Верка, я тебе говорю.
– А я тебе говорю, что нет.
Анатолий покраснел. Поставил чашку на тумбочку так, что кофе плеснулся на обои.
– Ты совсем свихнулась? Что с тобой вчера случилось?
– Ничего, – ответила она спокойно. – Просто я упала. И пока лежала на асфальте, поняла одну вещь.
– Какую?
– Что я больше не хочу падать.
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
В парке было холодно и пусто. Ноябрьское солнце поднималось над голыми деревьями, и в его свете листва на дорожках казалась золотой. Вера шла по аллее мелкими шагами, как привыкла, и вдруг поняла, что может идти иначе. Шире. Свободнее.
Она остановилась. Огляделась. Посмотрела на свои ноги. Белые кроссовки на мокром асфальте.
– Ну давай, – сказала она себе.
И пошла. По-другому. Большими шагами, с перекатом с пятки на носок, как в молодости, когда бегала на физкультуре. Ветер ударил в лицо. Волосы выбились из хвоста. Щёки стали горячими.
Навстречу ей бежала молодая женщина в спортивном костюме. С наушниками. С собакой на поводке. Пробежала мимо, улыбнулась.
– Доброе утро! – крикнула она на ходу.
– Доброе утро! – ответила Вера.
И засмеялась.
Она шла по парку и смеялась. Ей было пятьдесят пять лет. У неё болело колено. Волосы были седыми у висков. На ней были джинсы и белые кроссовки. И она была счастлива.
На скамейке у пруда сидела старушка в пуховике. Кормила уток. Вера подошла и села рядом.
– Можно?
– Садитесь, садитесь.
Они помолчали. Утки плескались в воде, дрались за хлебные крошки.
– Хорошее утро, – сказала старушка.
– Хорошее.
– Вы гуляете?
– Гуляю.
– А я сюда каждое утро. С восьмидесяти лет.
Вера повернулась к ней.
– Вам восемьдесят?
– Восемьдесят четыре.
– А вы такая...
– Какая?
– Бодрая.
Старушка засмеялась. Беззубо, открыто, по-детски.
– А знаете почему?
– Почему?
– Потому что я в семьдесят лет сняла каблуки.
Вера посмотрела на её ноги. На старушке были коричневые удобные ботинки на плоской подошве.
– Я всю жизнь на каблуках проходила, – сказала старушка. – Мужа хоронила на каблуках. Сын женился – я на каблуках. Внука в армию провожала – на каблуках. А в семьдесят как-то заболела, и три месяца ходила в тапках. И потом посмотрела на свои туфли и думаю: а зачем?
– И что?
– И всё. Выбросила.
– Все?
– Все. Тридцать пар. На помойку отнесла.
Вера засмеялась. Громко, по-настоящему.
– А я вчера только первые кроссовки купила.
– Ну вот, – кивнула старушка. – Очень вовремя.
– Вовремя?
– А то. Вам сколько, пятьдесят?
– Пятьдесят пять.
– Милочка, у вас ещё лет тридцать впереди. Без каблуков. Подумайте, сколько красоты за это время увидите.
Старушка встала, отряхнула крошки с пуховика и пошла по аллее. Медленно, не торопясь, немного сутулясь, ставя ноги в коричневых ботинках на жёлтую листву.
Вера смотрела ей вслед и почему-то заплакала. Опять заплакала. Уже второй раз за двое суток. А ведь до этого не плакала года три, если не больше.
Домой она вернулась к обеду. Анатолий сидел на кухне и смотрел телевизор. На столе была грязная тарелка и крошки хлеба.
– Нагулялась? – спросил он, не поворачиваясь.
– Нагулялась.
– Поешь что-нибудь?
– Поем.
Она разулась, поставила кроссовки в прихожей. Прошла на кухню, помыла его тарелку, разогрела себе суп. Села.
– Анатолий, – сказала она.
– Ну?
– Я хочу с тобой поговорить.
Он нажал кнопку на пульте. Звук телевизора стих.
– Говори.
– Я устала.
– От чего?
– От всего. От каблуков. От того, что ты меня не слышишь. От того, что я тридцать пять лет делаю вид, что мне хорошо.
– А тебе плохо?
– Мне больно.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Впервые за много лет, наверное. По-настоящему посмотрел.
– Вера, ты что, уходить собралась?
– Я не знаю.
– Из-за кроссовок?
– Не из-за кроссовок, Толя. Из-за того, что ты даже не заметил, как я упала. Тебе было важнее, смешно я выгляжу или нет. А мне нога болит. И душа болит. И я устала.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
– Я не знал.
– Конечно, не знал. Ты меня не спрашивал.
– А надо было спрашивать?
– Надо.
Снова молчание. На экране телевизора беззвучно ругались какие-то люди в студии.
– Вер, – сказал Анатолий. – Я дурак.
– Да, – согласилась она.
– Это всё?
– Что всё?
– Ты не уйдёшь?
Она посмотрела на него. На его седую голову, на морщинистые руки, на старый халат, который купила ему ещё на шестидесятилетие. Знакомого, родного, непонимающего.
– Не знаю, – сказала она честно. – Я ещё подумаю.
Он кивнул.
– Думай.
И выключил телевизор совсем.
Вечером Вера достала из шкафа все свои туфли. Семь пар. Разложила на полу в прихожей. Анатолий стоял в дверях и смотрел.
– Что ты делаешь?
– Прощаюсь.
– С туфлями?
– С собой прежней.
Она брала одну пару за другой. Чёрные лодочки – к ним были тесные колготки, рабочее собрание по бюджету, унижение перед начальником. Синие замшевые – поминки отца, она стояла у гроба и считала, сколько ещё выдержит до конца. Бежевые на шпильке – свадьба Светки, танец с отцом, судорога в икре.
Каждая пара была маленькая история боли.
Она сложила все в большой пакет. Анатолий молча наблюдал.
– Отдам кому-нибудь, – сказала Вера. – Или выброшу.
– Все сразу?
– Все сразу.
– А на работу в чём будешь?
– В кроссовках.
– А если будет собрание?
– В других кроссовках. Чёрных. Куплю на той неделе.
Анатолий хмыкнул. Но уже без злости. Скорее с удивлением.
– Верка, а ты изменилась.
– За один день?
– За один день.
– Не за один, Толя. За тридцать три года. Просто это сегодня увидели.
Ночью она опять не спала. Но уже по-другому. Без тяжести в груди. Без тупой привычной тоски, которую считала нормой. Лежала и смотрела в потолок, на котором от фонаря во дворе лежал прямоугольник света.
Анатолий повернулся к ней. Обнял рукой поперёк живота, как давно уже не обнимал.
– Вер.
– Что?
– А давай завтра в парк вместе пойдём. Я тоже кроссовки купил в том году. Лежат в коробке, не ношу.
– А что не носишь?
– Стеснялся.
– Кого?
– Тебя.
Она повернула к нему голову.
– Меня?
– Ну да. Ты всегда такая нарядная, в туфлях своих. А я в кроссовках рядом. Стыдно было.
Вера тихо засмеялась. В темноте.
– Толя, какие мы с тобой дураки.
– Какие есть.
Они полежали ещё немного молча. Потом он сказал:
– Ты прости меня, Вер.
– За что?
– За всё, наверное. За то, что не слышал. За то, что «терпи, красавица» сказал. Я ведь и сам не знал, что это на всю жизнь.
– Я тоже не знала.
– А давай по-другому теперь?
– Давай.
Утром они вместе пошли в Измайловский парк. Анатолий в своих чёрных кроссовках, Вера в белых. Было пасмурно, ветрено, пахло прелой листвой и землёй. Шли медленно, взявшись за руки, чего не делали уже лет двадцать.
У пруда Вера увидела ту самую старушку. С хлебом для уток.
– Смотри, – сказала она мужу. – Это она вчера мне сказала, что я вовремя.
– Вовремя что?
– Сняла каблуки.
Анатолий посмотрел на жену. На её седеющий хвостик, на обветренные щёки, на серые глаза, которые сегодня были почему-то совсем молодые.
– Вер.
– Что?
– Ты красивая.
Она остановилась.
– Что ты сказал?
– Красивая ты. Я тебе, кажется, лет двадцать этого не говорил.
– Тридцать.
– Ну вот, тридцать.
Она ничего не ответила. Только сжала его руку крепче и пошла дальше. В белых кроссовках. По мокрой листве. Навстречу ноябрьскому ветру.
Рост её был всё те же сто пятьдесят восемь сантиметров. Без каблуков она была ещё ниже. Но впервые за всю жизнь она чувствовала себя не маленькой. А королевой.
Королевы, как выяснилось, ходят не в туфлях. Королевы ходят там, где им удобно. В том, в чём им удобно. И никто, ни муж, ни соседи, ни давно умершая мать не имеют права решать за них, как высоко они должны подниматься над землёй.
Земля, между прочим, хорошая. Мягкая. На неё приятно наступать всей стопой.
Вера это только сейчас поняла.
В пятьдесят пять лет.
И слава богу, что успела.
Рекомендуем почитать