Первая умерла Чернушка. Я нашла её утром у старой эмалированной поилки. Лапы поджаты, глаза подёрнуты мутной плёнкой. Воздух пах сырой землёй и чем-то резким, химическим. Почему-то сразу подумала про Зинаиду Павловну.
Меня зовут Вера Степановна. Мне пятьдесят восемь. Тридцать лет я проработала в институте, занималась микробиологией почв. Дачу мы с Анатолием взяли в девяностых, когда участки в нашем СНТ «Заречное» отдавали почти даром. Шесть соток, кривой домик, яблоня сорта «Мельба» и колодец с деревянным журавлём. Всё, как у людей.
Кур я завела четыре года назад, после пенсии. Анатолий сначала ворчал.
«Вер, ну зачем нам этот цыплятник? Магазин в двух километрах».
Я отмеряла комбикорм, не оборачиваясь.
«Затем, что я хочу свежее яйцо. Жёлтое, как солнце. А не бледное недоразумение из супермаркета».
Он махнул рукой и построил курятник. Аккуратный, с насестами, с выгулом, обтянутым оцинкованной сеткой. Восемь кур породы Хайсекс Браун и один петух, рыжий красавец по имени Маршал. Несушки давали по семь яиц в день. Я возила их детям в город, угощала соседей, варила на завтрак с укропом и чёрным перцем.
А потом появилась Зинаида Павловна.
Её участок прилегал к нашему по задней меже. Раньше там жил тихий старичок Семён Игнатьевич, умерший прошлой осенью. Дети продали дом быстро, не торгуясь. Весной туда въехала эта женщина. Шестьдесят пять лет, городская дамочка с подкрашенными бровями, в розовом халате и резиновых сапогах поверх колготок. Сразу видно, что огородничеством никогда не занималась.
Я сказала ей через забор в первый день: «С новосельем. Я Вера, ваша соседка».
Она посмотрела на меня так, будто я мешала ей дышать.
«Зинаида Павловна. Скажите, а это ваши петухи орут с пяти утра?»
«Петух один. Маршал. Он же должен утром петь, на то он и петух».
«Должен. Но не у меня под окном».
Я тогда пожала плечами и ушла. Подумала, что привыкнет. В деревне все привыкают. Через неделю не замечают ни петухов, ни коров, ни лая собак.
Зинаида Павловна не привыкла.
Сначала были записки. Аккуратные, на тетрадном листочке, прижатые камешком к нашей калитке. «Уважаемые соседи, ваш петух нарушает мой покой. Прошу принять меры». Потом она стала звонить в правление СНТ. Председатель Игорь Михайлович, мужик тёртый, отшучивался: мол, Зинаида Павловна, это ж деревня, какие меры, поставьте беруши.
Она поставила. Только не беруши, а высокий глухой забор из профлиста. Серый, уродливый, выше старого штакетника на полтора метра. Анатолий когда увидел, аж присвистнул.
«Вера, гляди-ка. Бункер построила».
«Пусть строит. Лишь бы не лезла».
И вот тогда умерла Чернушка.
Я подобрала её, ещё тёплую, и понесла в сарай. Положила на старую газету, осмотрела. Никаких ран. Перья гладкие, чистые. Только из клюва вытекала тонкая струйка пенистой слюны, и от неё шёл странный запах. Не куриный. Химический, с привкусом миндаля и пыли. Вспомнились годы в лаборатории, колбы с реактивами, строгие журналы учёта. Я знала этот запах.
«Толя, иди сюда».
Муж пришёл, склонился, понюхал.
«Может, съела чего? Жук какой-нибудь ядовитый».
«Какой жук, Толя? Они у меня в выгуле, я им траву рублю и комбикорм даю. Откуда жук?»
Он развел руки. Я завернула Чернушку в газету и закопала под старой грушей. Сказала себе, что это случайность. Куры тоже умирают. Особенно если в комбикорме попалась партия с завода.
Через четыре дня умерла Пеструшка.
Та же картина. Утро, поилка, пенистая слюна. Только Пеструшка успела подёргаться перед смертью, я поняла это по разворошённой подстилке вокруг. Я стояла над ней с тряпкой в руках и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Ком в горле не давал глотать.
«Это отрава», — сказала я Анатолию вечером.
Он молчал, перебирал в руках старую отвёртку.
«Толя, ты слышишь? Это отрава. Я всю жизнь работала с веществами, я знаю запах».
«И что ты предлагаешь? Бежать в полицию с дохлой курицей?»
«Я предлагаю думать. Кому это нужно?»
Мы оба знали ответ. Но произнести его вслух было страшно. Это же не просто склочная соседка. Это уже статья.
Я неделю ходила вокруг курятника как тень. Проверяла комбикорм, переливала воду из колодца в новые вёдра, подметала выгул. Сетка целая, лаз маленький, через него только мышь пролезет. И всё равно через шесть дней умерла Рябушка.
Тогда я пошла к Тамаре.
Тамара, моя подруга, держит участок через два от нас. Ей пятьдесят пять, она бывший следователь, ушла на пенсию по выслуге и теперь выращивает розы и пишет детективы, которые никто не читает. Зато голова у неё работает как компьютер.
«Тома, у меня травят кур».
Она оторвалась от куста, отложила секатор, вытерла руки о фартук.
«Садись. Рассказывай».
Я рассказала. Про Чернушку, про запах, про забор, про Зинаиду. Тамара слушала молча, иногда кивала, один раз нахмурилась.
«Вер, у тебя есть три варианта», — сказала она, когда я замолчала. «Первый: смириться и продать кур. Второй: пойти в полицию, написать заявление. Они приедут, повертят головой и скажут „нет состава“. Третий: собрать доказательства самой».
«Какие доказательства?»
«Камеру поставь».
Я растерялась.
«Тома, я в этом ничего не понимаю. Я даже телефон не сразу научилась».
«Зато я понимаю. У моего внука есть. Маленькая, на батарейках, с датчиком движения. Пишет на флэшку. Поставим за курятником, нацелим на сетку со стороны её забора. Если что-то будет, запишет».
Я согласилась. А что оставалось?
В субботу приехал внук Тамары, Кирилл, двадцатилетний парень в наушниках. Он осмотрел участок, прошёлся вдоль забора, поцокал языком.
«Бабуль, тут идеально. Видишь, у соседки в заборе щель внизу, сантиметров десять. Камеру направим прямо на эту щель и на сетку выгула. Что бы она ни кидала, попадёт в кадр».
«Кирилл, миленький, а её саму не видно будет?»
«Бабушка Вера, ну забор же. Видно будет руки максимум. Но если бросит что-то с её стороны, зафиксируем».
Он закрепил чёрную коробочку на старой яблоне, замаскировал листьями, проверил угол. Сказал, что батарейки на месяц, а флэшка на двести часов записи. Включается только при движении.
«А она звук пишет?»
«Пишет. Не очень чёткий, но слышно».
Я сразу подумала про петуха. Ну ладно, пусть слушает.
Первые три дня камера ничего не записала. Только белок, которые скакали по яблоне, и одну ворону. Я смотрела записи на ноутбуке у Тамары, морщилась от своей же спины в кадре, когда выходила кормить кур, и ничего не находила.
«Может, она на время затаилась?» — сказала я.
«Может, — ответила Тамара. — Подожди ещё».
Я ждала. И на четвёртый день умерла Снегурочка.
Это была моя любимая курица. Белая, пушистая, с чёрным пятнышком на гребне. Я нашла её утром, уже окоченевшую, под кустом смородины. И поняла, что больше ждать не могу.
Побежала к Тамаре, мы вытащили флэшку, вставили в ноутбук. Кирилл нам по телефону объяснил, как пролистывать записи быстро. И мы стали смотреть.
Сначала ничего. Утро, я с ведром. Полдень, ветер колышет крапиву. Вечер, кошка пробежала. Ночь, темно, только мерцание датчика.
И вот в три часа ночи движение.
Я наклонилась к экрану. Тамара тоже.
В кадре была щель под её забором. И в этой щели рука. Женская, в синей перчатке. Рука держала что-то маленькое, белое. Похожее на хлебный мякиш. И аккуратно протолкнула этот мякиш под забор. Прямо к сетке выгула. Потом ещё один. И ещё. Пять штук. Маленькая дорожка из белых катышков, ведущая прямиком к моим курам.
Звук был тихий, но я услышала. Шёпот. Женский. Невнятный. Только одно слово разобрала чётко: «...твари».
Тамара перемотала. Поставила на паузу. Увеличила.
«Вер. Это она».
Я молчала. У меня внутри что-то оборвалось. Не злость даже. Какая-то холодная пустота. Как будто меня обворовали, только не на деньги, а на доверие к человеку. Дыхание стало коротким, рваным.
«Тома, что мне теперь делать?»
Тамара закрыла ноутбук. Посмотрела мне в глаза.
«Слушай меня внимательно. В полицию идти бесполезно. Ущерб мизерный, состава едва-едва, дело замотают. Будешь полгода ходить с этой флэшкой по кабинетам, и тебе скажут „гражданско-правовой спор“. Так что забудь».
«А что тогда?»
«У нас в субботу общее собрание СНТ. По поводу взносов и шлагбаума. Все будут. И председатель, и она будет, и сорок человек соседей. Вот там и покажешь».
Я обомлела.
«Тома, это же скандал на весь посёлок».
«А это и нужно. Тебе деньги не нужны. Тебе нужно, чтобы она перестала. И чтобы все знали, кто живёт рядом с ними. Поверь мне, после такого она с тобой и здороваться побоится. И с курами твоими ничего не случится».
Я думала всю ночь. Ворочалась, вставала, смотрела в окно на серый профлист её забора. Анатолий проснулся под утро, нашёл меня на кухне с чашкой остывшего чая.
«Вер, ты чего?»
«Толя, я завтра на собрании покажу».
Он сел. Долго молчал. Потом сказал: «Покажи. Я с тобой пойду».
Собрание СНТ всегда проходит у нас в большом сарае около правления. Там стоят рядами пластиковые стулья, висит доска с объявлениями, и пахнет сушёной мятой, потому что председатель её там развешивает на жердях, а потом продаёт.
В субботу к двум часам подтянулось почти всё СНТ. Человек сорок пять, может, больше. Кто в спортивных штанах, кто в халате, кто принарядился, как на праздник. Председатель Игорь Михайлович, мужик за шестьдесят, с пузом и редкими седыми волосами, разложил на столе бумаги и постучал по графину.
«Товарищи дачники. Прошу тишины. Начинаем».
Зинаида Павловна сидела во втором ряду. В блузке цвета слоновой кости, с брошкой в форме листочка. Лицо постное, губы поджаты. Рядом с ней никто не сел.
Я сидела с краю, у окна. Анатолий держал у себя на коленях ноутбук. Тамара устроилась за моей спиной, как стена.
Сначала обсуждали взносы. Потом шлагбаум. Потом мусорный контейнер. Я слушала вполуха, у меня стучало в висках, во рту пересохло, я ощущала, как у меня дрожат пальцы. Тамара один раз тронула меня за плечо.
«Дыши. Глубоко. Носом».
Я задышала. Стало чуть легче.
И вот Игорь Михайлович сказал: «Так, по основным вопросам всё. Есть у кого что добавить? Жалобы, предложения?»
Зинаида Павловна подняла руку.
У меня в груди похолодело. Она первая.
«Слушаем вас, Зинаида Павловна».
Она поднялась со стула, расправила блузку, оглядела зал.
«Уважаемые соседи. Я уже не в первый раз поднимаю вопрос о петухе на участке номер сорок семь. Это нарушение санитарных норм, нарушение тишины. Пять утра, представляете. А некоторые до семи спят. Я прошу собрание обязать владельцев избавиться от этой... птицы».
Кто-то фыркнул. Кто-то закашлял. Один мужик с задних рядов крикнул:
«Зинаида Павловна, ты ж в деревню приехала, а не в санаторий!»
«Я приехала отдыхать», — сказала она холодно. «А не слушать ваших петухов».
Игорь Михайлович вздохнул.
«Так, товарищи, давайте без склок. Вера Степановна, вам слово. Что скажете?»
Я встала. Колени у меня подкашивались, но голос почему-то был ровный.
«Скажу. У меня тоже есть жалоба. И есть, что показать собранию. Игорь Михайлович, у нас тут проектор есть?»
Председатель удивился.
«Есть. На стене. Включить?»
«Да. Пожалуйста».
Анатолий встал, подошёл к столу, подключил ноутбук к проектору. Он у нас инженером проработал сорок лет, в технике соображает. На белой стене сарая высветился синий прямоугольник.
Зинаида Павловна заёрзала на стуле.
«А это что ещё за самодеятельность? Я ещё не закончила».
«Закончили», — тихо сказала Тамара сзади. «Сидите».
Я повернулась к залу.
«Уважаемые соседи. За последний месяц у меня умерли четыре курицы. От отравления. Анатолий, включай».
На белой стене появилось видео. Темнота, выгул, сетка. Внизу край соседского забора, серый, ребристый. Время в углу: 03:14.
И вот в кадре рука. В синей перчатке. Аккуратно, проталкивает под забор белые катышки. Один, два, три, четыре, пять.
Тишина в сарае стала вязкой. Я слышала, как у кого-то скрипнул стул. Как кто-то втянул воздух.
«Звук есть?» — спросила я.
Анатолий кивнул, прибавил громкость.
И на весь сарай пошёл женский шёпот. Тонкий, шипящий: «...вот вам, твари... не будете орать...»
Зинаида Павловна побледнела так, что брошка на блузке стала казаться неестественно яркой. Она открыла рот, закрыла, снова открыла.
«Это... это не я. Это монтаж. Подделка».
«Это вы», — сказал Анатолий. «Камера стояла десять дней. Записей много. Хотите, ещё покажем?»
«Это провокация! Вы нарушили мою частную жизнь! Я в суд подам!»
Игорь Михайлович медленно встал. У него был вид человека, который понял, что вот эту проблему теперь придётся решать ему, и никуда от неё не деться.
«Зинаида Павловна. Вы в кадре с рукой. В перчатке. Сейчас на вас, прошу заметить, перчатки точно такого же цвета на руках. Вон, в сумке торчат».
Она глянула на свою сумку. Из неё действительно торчал кончик синей резиновой перчатки. Она судорожно засунула его обратно.
«Это совпадение!»
Из третьего ряда поднялась баба Нина, сухонькая старушка лет восьмидесяти. Голос у неё был как ржавый гвоздь.
«А я тебе скажу, какое совпадение. У меня собака сдохла в прошлом году. Породистая, кокер-спаниель. Жучка. Пенилась так же. Ты тогда ещё и недели не прожила, а уже жаловалась, что лает. Я думала, старая стала, помри пора. А оно вон что».
«Вы что себе позволяете!» — взвизгнула Зинаида.
«А у меня кот», — сказал мужик из угла. «Тоже в апреле. Пеной».
«И у нас гусь», — добавила женщина у двери. «Один, второй за ним».
В сарае поднялся гул. Он рос, как волна. Люди вспоминали, переглядывались, считали. Один старик стукнул палкой по полу.
«Травительница!»
Зинаида Павловна попыталась что-то сказать, но голос у неё сел. Она стояла, держась за спинку стула, и водила глазами по залу, будто искала дверь, которой не было.
Игорь Михайлович снова постучал по графину.
«Тихо! Тихо, товарищи! Так. Зинаида Павловна. После увиденного и заявлений собрания, я ставлю на голосование вопрос об общественном порицании и обращении в полицию по факту жестокого обращения с животными. Кто за?»
Лес рук. Сорок с лишним рук. Я не считала, но казалось, что все.
«Против?»
Зинаида подняла свою. Одна.
«Воздержались?»
Никого.
«Принято единогласно при одном против. Вера Степановна, флэшку с записью передадите мне, я лично отвезу в участок в понедельник».
Я кивнула. Сесть боялась, ноги не держали.
Зинаида Павловна молча схватила сумку и пошла к выходу. На пороге обернулась. Лицо у неё было уже не белое, а пятнистое, в красных подтёках.
«Вы все об этом пожалеете».
«Да-да», — сказал кто-то ей в спину. «Иди-иди».
Дверь хлопнула.
В полицию заявление я всё-таки написала. Игорь Михайлович сам отвёз, как обещал. Дело завели по статье о жестоком обращении с животными. До суда не дошло, Зинаида Павловна согласилась на штраф и компенсацию. Двадцать тысяч за четырёх кур. Я взяла. Не из жадности. Из принципа.
Через два месяца её участок снова продавался. Она уехала в город к сестре, как сказали. Дом купила молодая семья, Илья и Настя, у них трое детей и собака-лайка. Лайка эта орёт по ночам так, что мой Маршал на её фоне соловей. Но я молчу. И все молчат. Потому что это деревня. Потому что собака должна лаять, петух кукарекать, а корова мычать.
Куры у меня теперь снова восемь. Я подкупила четырёх по весне, та же порода. Имена дала простые: Ромашка, Звёздочка, Малинка и Снежка. Маршал по-прежнему в форме, поёт в пять утра, ходит по выгулу как генерал на параде.
Камеру я не сняла. Висит на яблоне, маленькая, чёрная. Кирилл приезжает раз в полгода, меняет батарейки. Соседи знают. Председатель знает. Все знают.
Я вышла на крыльцо. Воздух пах дымом от соседского костра и сырой землёй. Где-то за новым забором Илья и Настя гоняли мяч, а лайка лаяла в ответ на петуха. Я вернулась в дом, закрыла дверь на щеколду и насыпала корм в жёлтую миску. Маршал клюнул зерно первым. Не спеша. Будто ничего и не было.
Рекомендуем почитать