Когда журналисты спрашивали Марину Александрову о роли Екатерины II, она обычно отвечала коротко. Шутила про корсет. Хвалила гримёров. О настоящей работе говорила редко.
А работа была огромной. И большую её часть актриса делала вне съёмочной площадки, без камер, без партнёров, без свидетелей. Дома она тоже об этом почти не рассказывала, хотя её муж, телережиссёр Андрей Болтенко, прекрасно понимал, каково это - готовиться к серьёзной роли.
Сериал «Екатерина» стартовал в 2014 году. Потом был «Екатерина. Взлёт» 2017-го, потом «Екатерина. Самозванцы» 2019 года. Шесть лет жизни в одном образе. Шесть лет, в которые поместилось всё: рождение детей, переезды, новые проекты. И вместе этим, как тень, шла другая жизнь, которую видели только записные книжки актрисы.
Что именно скрывалось за глянцем парадных кадров?
Архивные тетради. Что удивляет в подходе Александровой к роли, это её тетради. Их у неё, по собственным признаниям в редких интервью, набралось несколько. Толстые, потрёпанные, исписанные мелким почерком.
Что в них было? Выписки из писем самой Екатерины. Цитаты из «Записок» княгини Дашковой. Замечания иностранных дипломатов о петербургском дворе. Описания этикета по мемуарам фрейлин. Имена, отчества, прозвища приближённых. Даты указов.
Вот что важно. Современная актриса, играющая историческую роль, в большинстве случаев работает по сценарию плюс пара справочных книг. Александрова пошла дальше. Она читала реальные документы. Открывала «Сочинения императрицы Екатерины II», изданные Академией наук ещё в конце XIX века под редакцией Александра Пыпина. Сверяла даты по сборникам Русского исторического общества.
Зачем? Чтобы понимать не только что её героиня сказала, но и почему именно так. Чтобы интонация ложилась на реальный характер, а не на сценарную схему.
Муж об этой стороне работы знал отдалённо. Но не видел самих тетрадей, не читал выписок. Это была её личная территория, на которую она никого не пускала.
А вы вообще в курсе, как звучала русская речь XVIII века? Не та, что в школьных учебниках, а живая, бытовая.
Она была другой. С галлицизмами, с устаревшими оборотами, с интонациями, которых сегодня просто нет. Александрова, по словам коллег по цеху, работала с консультантом по исторической стилистике речи. Не для официальных консультаций на площадке, а для себя. Дома, между съёмочными блоками. Они разбирали письма Екатерины к Гримму, к Потёмкину, к послам. Смотрели, где она шутит, где злится, где притворяется простодушной. Учились различать шесть оттенков одной интонации. Эту работу не видел никто. Ни режиссёр, ни оператор. Только она и тетрадь.
И вот здесь начинается самое интересное. Когда Андрей возвращался домой и заставал жену с очередной книгой по дипломатии XVIII века, он, по её словам, не задавал лишних вопросов. Понимал. Сам человек профессии, сам знал цену домашней работе актёра. Но он не знал главного. Точнее, знал, что есть тетради, есть книги. А вот что в этих тетрадях, какие пометки на полях, какие сомнения, какие маленькие открытия, об этом молчала даже она.
Далее - к телу. К физической стороне работы, о которой обычно говорят шутя. Парадный корсет XVIII века не имеет ничего общего с современными декоративными моделями. Настоящий каркасный корсет той эпохи весил до полутора-двух килограммов. Дышать в нём приходилось неглубоко, верхней частью груди. Сидеть прямо, не опираясь на спинку. Есть умеренно. Двигаться плавно. Александрова, по свидетельствам костюмеров с площадки, носила его не только в кадре. Она надевала его на репетиции. Иногда на читки сценария. Чтобы тело привыкло, чтобы осанка стала второй натурой, чтобы жесты сами легли в формат эпохи.
Это очень тяжело. К концу съёмочного дня болит спина, кружится голова, отекают руки. Но в этом и был её метод: сначала тело, потом голос, потом эмоция. Дома она снимала корсет и редко жаловалась. Только однажды, как рассказывали знакомые семьи, муж заметил, что у неё не сходится платье на ужин. Она ответила коротко: ребро сместилось, пройдёт. Прошло. Не сразу. Но об этом дома больше не говорили.
Реверанс. Кажется, что это просто. Согнуть колено, наклонить голову. Но реверансов в XVIII веке было десятки. Реверанс послу. Реверанс старшему по титулу. Реверанс подчинённому. Реверанс при входе, при выходе, при подаче бумаг. Угол наклона головы. Положение руки. Длительность паузы. Каждая мелочь имела значение и читалась окружающими как текст.
Александрова занималась с педагогами по исторической пластике. Не с одним. По разным эпизодам сериала ей нужны были разные регистры: молодая великая княгиня немецких кровей, только осваивающая русский двор; царствующая императрица в зените власти; стареющая правительница последних лет, в которой масса усталости и всё меньше иллюзий. Каждый из этих образов требовал своей пластики. И всё это отрабатывалось часами в небольших залах, без аудитории, без камер, без прессы.
Вопрос: когда у неё было на это время? Ответ простой. По ночам, по утрам, в дороге между съёмочными блоками. В отпусках, которые она сокращала.
И тут возникает деликатный момент. Семья. Дети. Муж.
Вот здесь как раз и кроется то, что чаще всего остаётся за кадром. Она не рассказывала дома о работе детально. Не потому что была какая-то тайна. А потому что её работа требовала тишины. Внутренней сосредоточенности. Когда актёр живёт ролью, он не может часто её обсуждать, объяснять, шутить о ней. В одном из редких подробных интервью Александрова обмолвилась: «Я возвращалась домой и просто молчала. Минут тридцать, иногда час. Это было нужно, чтобы выйти из роли. Андрей понимал».
Понимал. Но видел только результат: уставшую жену, которой нужна тишина. Не видел всего того, что стояло за этой усталостью. Не видел, как она ночью перечитывала переписку Екатерины с Вольтером. Как искала в библиотеке репринтные издания «Наказа» 1767 года. Как сверяла, в каком году был принят указ о вольности дворянства, а в каком учреждение губерний. Как пыталась поймать тон, которым реальная императрица говорила со своими приближёнными в трудные минуты.
Это и есть та работа, о которой она молчала. Не потому что скрывала. А потому что объяснять её было слишком долго и слишком сложно.
Сергей Шакуров, игравший Бестужева в «Екатерине», в одном из интервью отметил: «Марина приходила на площадку с уже готовым взглядом. Не с текстом, а со взглядом. Это редкость».
Юлия Ауг, сыгравшая Елизавету Петровну, рассказывала, что Александрова знала про её героиню детали, которые сама Юлия не успевала проработать: подсказывала, как могла бы посмотреть Елизавета в той или иной ситуации, ссылалась на конкретный мемуар XVIII века. Эти оценки не появились на пустом месте. Они и есть отражение той самой невидимой работы.
Стоит сказать, что таким был её подход не только к роли императрицы. До «Екатерины» Александрова сыграла Анну Каренину в экранизации Сергея Соловьёва, прошедшую путь от наивной светской дамы до отчаявшейся женщины конца XIX века. Снималась в исторических лентах о других эпохах: военные драмы, картины о начале XX века, фильмы о советском времени.
Всегда был один и тот же ритуал: книги, выписки, консультанты, репетиции в одиночестве. Дома об этом ровно столько, сколько необходимо. Остальное в тетрадях. В этом смысле её муж, человек самой профессии кино, видел внешний контур её жизни прекрасно. Но внутреннюю кухню, тот микромир из исторических мелочей, в котором она жила месяцами, не видел никто.
А теперь главный вопрос. Зачем актрисе, у которой и так стабильная карьера, маленькие дети, любящий муж, такая жертва? Зачем эти ночи над архивами, эти тетради, это молчание дома? Ответ, кажется, прост. Так была устроена её профессиональная этика. Нельзя играть императрицу, не понимая её. Нельзя играть Анну Каренину, не зная, что читали в светских салонах 1870-х. Нельзя играть женщину той или иной эпохи, не пропустив через себя её документы и письма.
Это и есть тот невидимый труд, который отличает работу от ремесла. И который, как ни странно, чаще всего остаётся между актёром и его записями. Муж, как и зрители, видел финальный продукт. Сцену, где императрица подписывает указ. Сцену, где Анна стоит на перроне. Сцену, где героиня войны читает похоронку.
Но он не видел тех месяцев тишины, которые предшествовали каждой из этих сцен. И, может быть, в этом и есть главная любовь к профессии: не делиться всем, оставлять часть себя для работы. Шесть лет «Екатерины» закончились в 2019 году. Тетради, по словам Александровой, она хранит. Перечитывает иногда. Не для новых ролей. Для себя.
В одном из недавних интервью она сказала фразу, которая объясняет многое: историческое кино требует от тебя стать другим человеком, не сыграть, а стать. И когда роль заканчивается, ты возвращаешься к себе с другим багажом. Этот багаж и был тем, что она «скрывала». Не в смысле тайны, а в смысле личного пространства, куда не пускают никого. Ни прессу, ни коллег, ни даже самых близких.
Многие хорошие актрисы делают то же самое. Не все об этом потом рассказывают. В этом, наверное, и есть особенность профессии. Зритель видит героиню. Муж видит жену. А между ними тысячи часов работы, которые остаются невидимыми. Тетради, корсеты, архивы, тишина по вечерам.
Что бы вы выбрали, окажись на её месте? Делиться каждым шагом или молчать, оставляя самое важное только для себя и для роли? Я думаю, любой настоящий мастер выбрал бы второй вариант. И это, пожалуй, и есть лучший ответ на вопрос, поставленный в заголовке.