Признание прозвучало почти буднично, без драматических пауз и слёз в голосе. Журналист задал привычный вопрос о страхе, и Пугачёва ответила: да, на сцене я боялась. Только не зала. Не критиков. Не молодых конкуренток, которые в тот год уже наступали на пятки всем, кому за пятьдесят. Страх был совсем другого рода. И назвала имя певицы, которой к тому моменту больше двадцати лет не было в живых. В тот год примадонне исполнилось 58.
К концу 2000-х её положение в русской эстраде казалось абсолютным. Сольные программы в «Олимпийском», постоянные эфиры на федеральных каналах, премии, звания, статус живой легенды. Эпитет «императрица» давно никого не смущал, его произносили без улыбки. Она пела «Арлекино» с 1975 года, с того самого Сопота, где никому ещё не известная двадцатишестилетняя девушка получила Гран-при и проснулась знаменитой во всём Союзе. За тридцать с лишним лет она успела пережить три страны: позднесоветскую, Россию девяностых и Россию двухтысячных.
В таком положении говорить о страхе почти неприлично. Что может пугать женщину, которая сама задаёт правила и тон? И всё же в одном из интервью того периода Пугачёва произнесла фразу, которая удивила даже близкое окружение.
Разговор был печатный, не телевизионный. Без шоу, без кричащих заголовков на следующий день. Журналист задал ей вопрос, который обычно проходит мимо звёзд её ранга. Не про скандалы, не про разрыв брака, не про закулисные войны. А именно про профессиональное. Что было самым трудным за всю карьеру?
И вот тут она ответила неожиданно. Самым трудным, по её словам, всегда оставался выход на сборный концерт рядом с теми, кого она про себя считала старше. Не по возрасту, нет. Старше по школе, по эпохе, по той планке, которую сама себе когда-то поставила. Стоишь за сценой, а в соседней гримёрке сидит человек, чьи пластинки ты заслушивала до белого скрипа в шестнадцать лет. Перед ним я дрожала.
Журналист попросил уточнить. Кого, скажем? И прозвучало имя Клавдии Шульженко.
Шульженко ушла в 1984 году, в возрасте семидесяти восьми лет. К моменту того интервью её не было в живых больше двух десятилетий. Но Пугачёва говорила о ней так, будто та могла войти в гримёрку прямо сейчас и тихо сесть в углу.
Чтобы понять этот страх, надо вернуться на полвека назад.
Клавдия Ивановна Шульженко родилась в 1906 году в Харькове. К началу Великой Отечественной её «Синий платочек» уже знала вся страна, а после войны она стала символом фронтовой эстрады. Голос негромкий, почти разговорный. Манера, в которой не было ни одного жеста ради эффекта. Шульженко, в сущности, не пела в привычном смысле слова. Она тихо разговаривала с залом, как с близким человеком, сидящим рядом за столом.
Юная Алла Пугачёва, по её собственным более ранним рассказам, относилась к Шульженко с почти религиозным почитанием. Это не было подражанием. Скорее ориентиром, маяком. Пугачёва выбрала путь, на первый взгляд противоположный: яркие платья-балахоны, открытое страдание в каждом куплете, экспрессия на грани театра. Но точкой отсчёта внутри неё оставалась та самая тихая женщина в строгом концертном костюме.
В середине 1970-х молодая Пугачёва оказалась с Шульженко на одной сборной программе. Этот эпизод она вспоминала не раз и в разные годы, и раз за разом с одной и той же интонацией. Она боялась выходить после Шульженко. И боялась выходить до неё. Куда ни поверни, Шульженко была рядом, и эта близость давила не залом. Давила собственной внутренней планкой.
Через тридцать с лишним лет, отвечая журналисту уже на пороге шестидесяти, Пугачёва призналась: эта планка никуда не делась. Шульженко продолжала стоять за её плечом. Не как соперница, конечно. Как камертон, по которому всю жизнь сверяешь собственный голос.
Но Шульженко была не единственным именем в этом списке. В разных беседах того периода Пугачёва называла ещё несколько фамилий, и перечень выглядел почти как краткий учебник советской эстрады.
Людмила Зыкина. К 2007 году ей было семьдесят восемь, и она ещё выходила на сцену. Зыкина для Пугачёвой стояла особняком: народная манера, монументальность, абсолютная серьёзность жанра без тени иронии. Как-то Пугачёва обмолвилась, что рядом с Зыкиной чувствовала себя девочкой в чужом платье. Это говорила примадонна, которая на тот момент сама была старше многих звёзд тогдашних музыкальных премий.
Муслим Магомаев. В 2007 году его ещё нельзя было упоминать в прошедшем времени, он уйдёт только через год, в октябре 2008-го. Магомаева Пугачёва вспоминала иначе. Не страх перед мастерством исполнения, а страх перед самим тембром. Голос, говорила она, был такого свойства, что рядом с ним любая певица превращалась в фоновую краску. Когда Магомаев распевался в соседней гримёрке, у неё пропадало желание выходить на сцену вообще.
И был ещё третий ряд имён, в который попадали те, кого она называла голосами эпохи. Иосиф Кобзон. Эдуард Хиль. Юрий Гуляев, ушедший в 1986 году. Перед каждым из них Пугачёва, по её собственным словам, ощущала один и тот же зазор. Они были эстрадой, выросшей из совсем другой школы. Школы, которой её, как ни странно, никогда системно не учили. Она прорывалась сама.
Здесь возникает вопрос, который сложнее, чем кажется на первый взгляд. Почему женщина с её положением вообще говорила о страхе? Это кокетливая поза? Поздняя честность? Или что-то более глубокое, что обычно прячут от посторонних?
Я перечитала несколько её интервью того периода и обратила внимание на одну деталь. О страхе Пугачёва говорила без надрыва. Без той узнаваемой драматической интонации, с которой пела или комментировала чужие судьбы в эфирах. Голос становился тише. Фразы короче. Пауз между ними больше.
Психологи, изучающие сценическую тревожность, давно отметили любопытный парадокс. Чем выше профессиональный уровень исполнителя, тем строже у него внутренняя планка. Начинающий певец боится зала. Состоявшийся артист боится самого себя в плохой день. И только зрелый мастер начинает по-настоящему бояться тех, кого он сам считает мастерами.
К 58 годам Пугачёва прошла всю эту лестницу до конца. Залы её давно не пугали, она знала, как с ними играть. Критика её тоже не задевала, она научилась выводить её за скобки. Молодые конкурентки, как ни странно, тоже не вызывали тревоги, и она это специально подчёркивала. А вот тени старших коллег, реальных и уже ушедших, оставались на своих местах. Их позиции в её внутренней иерархии не менялись от количества премий и аншлагов.
Есть ещё один слой, без которого этот эпизод не понять. К 2007 году в русской эстраде всё громче звучала тема смены поколений. Журналисты задавали Пугачёвой каверзные вопросы про возраст и место на сцене. Кто-то прямо спрашивал: не пора ли уходить? В этом контексте признание в страхе перед старшими становилось ответом без лозунга. Пугачёва как бы говорила: я ещё не наверху. Надо мной до сих пор стоят они.
Это очень тонкий ход. И очень не похожий на тот образ примадонны, который двадцать лет лепили из неё газеты.
Образ Пугачёвой в массовом сознании всегда оставался схематичным. Сильная женщина, иногда деспотичная, всегда уверенная в собственной правоте. Та, что подавляет, а не та, что поддаётся. Та, у которой нет авторитетов выше неё самой.
Признание 2007 года ломало эту картину неожиданно мягко. Не скандалом, не разоблачением, не громким заявлением. Просто одной фразой о том, что внутри примадонны, которой все боятся, живёт девочка, которой страшно перед Шульженко.
Поразительно, как мало внимания этот эпизод привлёк в момент публикации. Газеты и телевидение того года были заняты другим: новой программой Пугачёвой, её отношениями с Максимом Галкиным, очередными слухами о возможном уходе со сцены. А небольшое признание про страх осталось почти незамеченным. Никто не вынес его в заголовок. Именно в нём, как я думаю, ключ к одной из самых обсуждаемых женщин российской культуры. Не в концертах. Не в скандалах. Не в платьях от модных домов. В этой короткой паузе перед именем Шульженко.
Кстати, любопытно сравнить этот эпизод с более поздними её высказываниями. После 60 лет Пугачёва говорила о коллегах уже иначе, жёстче, ироничнее. Старших почти не вспоминала, а к младшим относилась с долей раздражения. Признание 2007 года, видимо, было одним из последних спокойных моментов, когда она ещё ощущала над собой чью-то тень. Потом этот регистр у неё почти исчез.
Сегодня, оглядываясь на ту эпоху, понимаешь простую вещь. Пугачёва никогда не считала себя вершиной русской эстрады, что бы об этом ни писали. Со стороны казалось, что выше уже некуда. А изнутри лестница уходила совсем в другую сторону. Туда, где стояли люди, для которых она сама всегда оставалась младшей. Шульженко. Зыкина. Магомаев. Гуляев. Имена из её собственного шестнадцатилетия.
Может быть, в этом и кроется секрет её долгой сценической жизни. Не уверенность, что ты на вершине. А упрямое чувство, что выше тебя ещё кто-то стоит, и ты должна тянуться. Даже если этот «кто-то» уже не появляется на сцене. Даже если его двадцать лет как нет в живых. Даже если ты сама носишь титул примадонны и весь зал встаёт, когда звучат первые аккорды.
А вы помните, кого слушали в шестнадцать лет? И что бы вы сказали этому человеку, если бы вдруг оказались с ним за сценой одного концерта?