Продолжение записок князя Юрия Владимировича Долгорукова
По отступлении к Торуни (здесь окончание Семилетней войны) граф Чернышев (Захар Григорьевич) поехал в Петербург, а я из Торуни отпросился к фельдмаршалу графу Салтыкову (Петр Семенович), коему я "представился в Гданьске". Первое им мне сказанное было: "Ты без полка; ваканции в 1-м и 3-м гренадерском полках есть, - выбирай".
На мой ответ, что "сия милость для меня велика и я не в выбор, а в милость его себя поручаю", - он сказал, что "определит меня в Первый Гренадерский полк", за что я выразил "мою благодарность".
Скоро и граф Чернышев приехал в Гданьск. При первом их свидании, фельдмаршал ему сказал, что "меня он определяет в Первый Гренадерский полк". Граф Чернышев, на cие не согласился.
Мне же, на обратной дороге в Торунь, говорил, "чтобы я из его начальства не выходил", на что я отвечал, что, "у него в корпусе ваканций нет". На оное он сказал, что "даст мне Петербургский полк", которого он был шефом, а графу Прозоровскому (которому до меня полк был обещан) отдаст "мои три батальона, из коих будет доформирован 4-й Гренадерский полк".
По приезде нашем в Торунь, граф обратился к Прозоровскому: "Хочет ли он иметь гренадерский полк?". Прозоровский не знал, что отвечать. Отошед, спрашивал меня, что это значит? Я чистосердечно ему сказал: "Ты знаешь его страсть к Петербургскому полку и поэтому он желает, чтобы я был в сем полку". Прозоровский, видя, что ему "решиться должно", графу ответил, что "он согласен".
В тот же день был отдан приказ меня "причислить в Петербургский полк, а Прозоровскому принять мои батальоны и формировать гренадерский полк".
Мир уже был совершен и нам было велено "идти в Россию" и наш корпус составлял Смоленскую дивизию. Вся армия пошла по "назначению дивизий". В сем 1762 году мы вступили в квартиры и наша Смоленская дивизия расположилась:
- Князь Владимир Борисович Голицын с Пермским полком и бригадный командир князь Петр Сергеевич Долгоруков; полковник Давыдов с Рижским карабинерным полком в Рославле;
Фельдмаршал граф Чернышев сделан президентом военной коллегии; под его начальством наша дивизия управлялась генерал-поручиком Нумерсом (Иван Петрович).
В 1763 году, весной, вся дивизия собралась при Смоленском лагере. В лагере мы получили повеление "быть готовым к походу, по причине, смерти короля польского Августа". Скоро пришло повеление "командировать пехотные С.-Петербургский и Апшеронский полки, Рязанский карабинерный и Сербский гусарский, все под командой князя Петра Сергеевича Долгорукова, в Варшаву, для выбора короля Понятовского"; из прочих дивизий тоже войска следовали.
В Польше уже началась конфедерация и по дороге к Варшаве мы забавлялись битьем, гнаньем и пленением польских войск. Время нашего пребывания при Варшаве кончилось коронованием короля. В Варшаве мы простояли 11 месяцев и, получив повеление, полки Смоленской дивизии последовали в Россию и я с полком вступил на свои непременные квартиры в Вязьму.
Граф Чернышев, желая показать мой полк императрице (Екатерина II), расхвалил оный, а как императрица, в сем году, намерена была ехать водой в Казань, изволила сказать: "Прикажи С.-Петербургскому полку идти в Казань, я там его увижу". И вот, неожиданно в начале 1767 года, я получил повеление "моему полку идти в Казань". Я выступил. Придя к Москве, я расположил полк в моей подмосковной, куда граф Захар Григорьевич Чернышев приехал его смотреть.
Полк, по глубокому снегу, делал "разные движения"; граф остался очень доволен. Приехав в город, еще более мне чести сделал у императрицы и она изволила приказать, чтобы "я полк отправил в Казань, а сам был готов иметь счастье в ее свите ехать водой".
В 1767 году, весной, императрица изволила поехать в Тверь, где мы все амбаркировались (здесь "сели") на приготовленные 4 галеры и множество прочих судов и весьма приятный вояж делали. В Нижнем Новгороде я испросил, чтобы мне было дозволено ехать в полк и, по дозволении, я нанял лодку и прибыл в Казань.
Ее величество удостоила смотреть мой полк с большим одобрением, потом изволила приказать "моему полку возвращаться в свои квартиры", а "мне следовать, при свите, водой до Симбирска", а оттудова все поехали сухим путем к Москве. В сие лето скончался добродетельный фельдмаршал граф Бутурлин (Александр Борисович); он же подполковник гвардейского Преображенского полка.
Воля императрицы была сей полк отдать в начальство графу Алексею Григорьевичу Орлову, сделать его подполковником, а меня майором.
Я отговаривался тем, что "я с Петербургским полком расстаться не намерен", но граф Орлов решительно отозвался, что "Преображенского полка не примет, если я не буду там майором". Тут началось ко мне настоятельное требование и "я с горем решился". В мое утешение позволено мне было взять 150 рядовых из моего Петербургского полка и 150 выбрать из всей армии, - в Преображенской полк.
Таким образом, принужден я был, совершенно против моего желания, переселиться в резиденцию, где старался ослабевший Преображенский полк привести в образование. В исходе 1768 получено было известие, что "Порта Оттоманская объявила нам войну", и "наш полномочный посланник Левашев (спасибо Виктор Аксютин) и его секретарь г-н Булгаков (Яков Иванович) посажены в тюрьму".
В 1769 году во всей армии сделалось движение. Cие побудило меня просить "быть определенным к действующей армии". В ответ, ее величество, приказала мне сказать, что "мое пребывание при ней нужно".
В сие время, граф Алексей Григорьевич Орлов, находясь, для лечения в Италии и в Венеции, разговаривая со славянами, венецианскими подданными, с нами единоверными, уверился, что "они недовольны своим правлением", также и их соседи черногорцы, - турецкие подданные, даже греки в Архипелаге "преданы двору российскому"; посему, граф Орлов писал ко двору, дабы "к этому обратить свое внимание, то он предоставляет свои услуги, если будут присланы флот и войско, но что он начальства не примет, если меня к нему на помощь не пришлют".
Cиe мне было предложено и я согласился. Отправили меня под названием "купца Барышникова" и, вместе со мной, таким же образом, артиллерии подполковника Лецкова, Николая Иваныча Маслова и Федора Васильевича Обухова. Перед отъездом, имел я счастье откланяться ее величеству в ее кабинете и чрезвычайно милостиво отпущен был.
Таким образом, под именем "российских купцов", отправились мы в Италию. Приехав в Пизу, тут я вручил бумаги графу Орлову и при том записку, что "весьма скоро к нему придут 9 линейных кораблей, несколько фрегатов и 5 тысяч человек десантного войска". Мы ожидали скорого прибытия сего флота, но, с одной стороны, неопытность наших морских начальников, а с другой нежелание воевать, была причина их медленности.
Флот наш зашел в английский порт, где простоял 7 месяцев, якобы за починкой кораблей, а самая причина, что адмирал (Г. А. Спиридов) все твердил: "Авось помирятся"; по сей причине, мы в недействии, весьма скучно проводили время.
С нами был брат графа Орлова (здесь Федор Григорьевич Орлов), которой по фавору брата, весьма молодым попал в большие господа. Будучи эгоистом и чрезвычайно самолюбив, он начитался греческой и римской истории, хотел сравняться с великими людьми, но, по несчастью, не имел на то способностей, и его сластолюбивое житьё препятствовало "лично отличиться"; по моему простосердечию мы не могли никогда одинаково думать.
В одно утро, граф Алексей Григорьевич Орлов, мне говорит, будто "брат его к нему приступает и требует ехать в Черную гору. Ты знаешь, что брат мой не имеет способности, а при том всеми ненавидим. Во избежание дурных следствий возьми сию экспедицию на себя". Я хотя видел, куда сие ведёт (?) и что меньший брат большого обманывает, считая "гнусным отчего либо отказываться", согласился и в несколько дней собрался.
Мне должно было "спешить в Сенигаллию (здесь коммуна в Италии (совр.)) на ярмарку", куда все корабли свободно приходят и отходят. У нас было 26 славян, живущих по разным местам в Италии, коим я приказал "идти в Сенигаллию, явиться к Драшковичу, с коим я был в переписке, к греку, с коим я также был в переписке, и для меня заготовить 2 судна для моего переезда", а сам поехал в Венецию для получения от графа Моруцци денег.
Со мной поехали: артиллерии полковник Лецков (Алексей Петрович), полковник Герздорф, майор Розенберг, секретарь Миловский, черногорец-капитан Пламениц, и весьма нужный человек, венецианский подданный, граф Войнович (?), уроженец Кастельну, на самой границе черногорской, человек очень верный, проворный и язык итальянский знающий. Еще два унтер-офицера гвардии: Акиньшин и Сыромятников; оных я с собой привез из Петербурга; еще мой камердинер да слуга Лукезица, весьма проворный, но большой плут.
Вот и вся моя армия, с которой я отправился "на Сенигаллийскую ярмарку". Остановясь в Анконе, я дождался сведения, что греческое судно готово, посему я приехал в Сенигаллию и вскоре амбаркировался. Грек-капитан, в жестоком страхе, принужден был меня вести в пустой порт, между границей турецкой и венецианской. Тут мы вышли на берег, где меня дожидался славянин, венецианский подданный Марко, из деревни Майна. Он нас повел в гору.
В жизнь мою не имел я более трудности; мы несли на себе деньги, медали, порох, свинец и прочее. Будучи так нагружены, шли по каменным горам, хватаясь за терновые кусты, где мы ободрали руки и даже подошвы сапог - все изорвались. В 10 часов мы дошли до земли Черногорской и сделалось жарко, я не мог далее следовать, сел отдыхать в таком положении, думая, чтоб со мной ни случилось, не могу больше идти.
По прошествию короткого времени привели мне осла, на коем я продолжал путь до селения черногорского, называемого Черница. Отсель я послал оповестить, чтобы черногорцы собирались в Цетин; сие главное место, тут живет архиерей и губернатор. В назначенное время я прибыл в Цетинский монастырь.
В сию ночь и на другой день черногорцы собрались. Тут им прочли, на их языке, "манифест и приведение к присяге российской императрицы"; потом их кормил и в тот день же распустил по домам, объявив, что "впредь они будут получать мои повеления" и, по уверению графа Орлова, ожидал прибытия флота, коего несколько месяцев прождал напрасно.
В сие время, венецианцы, дабы оправдаться перед турками, делали разные неистовства; один раз прислали "русским их кушанье отравить", что, по счастью, это открылось и посланный, под видом дезертира, признался и порошок дал итальянцу, который нам стряпал. Сей честный плут сие разведал. В другой раз "подкупили черногорцев, дабы имеющийся под нами порох зажечь", и сие удалось нам открыть.
Наконец, турки публиковали, если "меня живого или мёртвого к ним доставить, они платят 5 тысяч червонных".
Сей убедительной причины мои черногорцы равнодушно перенести не смогли, и я мог примечать, что они искали способ до меня добраться: первое, - приступили ко мне, что они обижаются, что при мне славяне, и требовали, чтобы я их черногорцев взял для охранения моей особы, и разные неприязненные слухи до меня доходили к моему сведению.
Впрочем, что можно было, то моя экспедиция произвела: наши окрестные Черной горы в армию не пошли; даже босняки отговаривались, что неприятель при их границах, и верных людей я только имел 26 человек, а на черногорцев, без нашего войска, я полагаться не мог; при том немного оставалось до зимы, где бы все горы, занесло так снегом, что из одного двора в другой, ни под каким видом, прохода не бывает.
Сколь ни невозможным казалось из сего разбойничьего гнезда вырваться, но Бог помог. Я поручил графу Войновичу "переодеться в славянскую одежду, идти в турецкий город Антивари (здесь Бар (совр.)) и стараться нанять или купить какое-нибудь судно". Cиe счастливо удалось, он возвратился с тем, что пустая лодка через 2 дня, в ночь, из города выйдет и в пустынном месте, в ту ночь простоит до утра.
Первый мой предмет был всех черногорцев удалить. Потом, из-под караула, призвал Степана Малова; дал ему патент российского офицера, нарядил в мундир русского офицера, отдал ему привезенный мною порох, сукно и прочее, оставив письменное повеление, что "до моего возвращения поручил управление Чёрной горы Степану Малову".
Он меня проводил до берега моря; кой час завечерело, мы пошли по горам, по пропастям, по камням, по тернам, я бы верно в пропасть свалился, если бы привычный в сим местам Степан Малов на руках не вынес, хотя мы все шли под гору, прыгая с камня на камень, держась за терны. Сей трудный поход продолжался целую ночь. Чуть стало брезжиться, мы подошли к берегу моря и, едва можно было приметить, в некотором расстоянии, наше судно. Разбудили на берегу спящего матроса и начали на малой лодке переезжать.
При выходе из Черной горы, славянский патриарх задолго перед тем был должен для спасения жизни укрыться с несколькими архимандритами в Черную; просил меня взять его с собою, что я и сделал. Радость наша была чрезмерна, когда мы взошли на судно, ибо, если бы оно не могло выйти, то были бы мы окружены четырьмя неприятелями: черногорцами, венецианцами, турками и Адриатическим морем.
Вошед в судно, от жестокой усталости мы несколько успокоились; но новая гибель предстала: первое, безнадежность нашего судна, которое долгое время не было конопачено, компаса не имели, но что всего хуже, ни куска хлеба, ни капли воды, а о прочих припасах и говорить нечего; тут должно было прибегнуть к расторопности графа Войновича: он на лодке поехал в городок, венецианцам принадлежащий.
По обыкновению, его стали расспрашивать, он сказал, что "он не смел войти с своим судном по причине, что у него люди больны и есть умершие, что он идет из Македонии с табаком, а от больших штормов все покидал в море, и просит, чтобы ему позволено было закупить провизии".
При сем разговоре, несколько червонцев графа Войновича доставили полное удовольствие. Начальник ему сказал: "Хорошо, что он с больными не вошел в порт и что много доходит известий о погибели в море судов от штормов; впрочем, дал ему свободу всем снабдиться". Граф Войнович, приездом своим, нас очень обрадовал и мы весело слушали его "рассказы".
Напившись и наевшись, мы спокойно пустились к итальянским берегам. Новая беда. Сделалась жестокая буря и судно наше начало нести к венецианским берегам, что для нас было опасно. По счастью, у нас случился матрос, который был от роду нем, но cиe море очень знал. Знаками он указал, что "тут есть совершенно пустой берег и судно будет безопасно". Мы туда вошли, переждали бурю и потом достигли города Анконы.
Сей город весьма испугался, увидев столь "скверное судно набитое людьми", - они приняли нас за "разбойников", но мы в порту кинули якорь подле дульциниотского (здесь турецкий пиратский) корабля. Сии "морские разбойники" испугались нашего соседства, отрубили якорь и пустились в море.
В Анконе мы все переехали в карантинный дом. По выходе из оного, я поехал к графу Алексею Григорьевичу и нашел его в Пизе, а граф Фёдор Григорьевич, подхватив флот, поехал в Архипелаг "искать славы", оставив в Ливорно один корабль и один фрегат. На оных, мы с графом Алексеем Григорьевичем, отправились в Морею.
По приходе, мы нашли, что "первое появление флота российского навело такой страх, что турки сдали крепость Наварин князю Петру Петровичу Долгорукову", который приступил с 12-ю русскими солдатами и немалым числом греков. Cие возгордило самолюбие (здесь Орлова-младшего), вздумал он "всю Грецию завоевать", прежде нашего прибытия. В сем намерении собрал всех морских и сухопутных солдат и сделал высадку в Корони (здесь Первая Архипелагская экспедиция), но по безначалию, ибо сам, как "главный начальник и ноги на берег не ставил", в более чем за 20 дней ничего не успел.
В сем положении мы "нашли дела Морее". Граф Алексей Григорьевич поручил мне осмотреть осаду крепости. Я, возвратясь, объяснил, что "крепость ничего не значит, и ежели мне поручат, я завладею оной в несколько дней". Тут, граф Федор Григорьевич, горячо заспорил и настоял, чтобы "осаду оставить", на что я сказал, что "сие всего легче. Снятием же осады, окуражим турок. Мы, с таким малым числом к ним зашли, что успеха можно ожидать лишь от удач", но младший граф решительно отозвался, "войска забрать на корабли", что мы и исполнили.
После сей экспедиции мы все амбаркировались, вышли в море, где к нам пришел контр-адмирал Элфинстон (Джон), с тремя кораблями, а прежде нас было 6 линейных и несколько фрегатов. Пришло к нам известие, что "видно 10 турецких военных линейных кораблей и множество разных судов". Тотчас на наш корабль созван был совет, состоящий: два графа Орлова, адмирал, контр-адмирал, капитан нашего корабля Грейг (Самуил Карлович) и я.
Увидев, что остальные колеблются, мы с Грейгом решительно сказали, "искать турецкий флот и атаковать". В cие мнение, мы, хотя и с трудностью, вовлекли и графа Алексея Григорьевича.
Продолжение следует