Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова
Любезная моя дочь и сердечный друг княжна Варвара Юрьевна! Всегда за правило поставлял "никогда о себе не говорить". Из дальнейшего увидишь причину, что "я в первый и последний повествую тебе", столь близкой к моему сердцу. Нас было 4 сестры и 2 брата. О сестрах ничего не говорю, ибо они повышли замуж, из коих ты трех лично знала, а старшая, скоро по замужестве скончалась.
Брат мой (Василий) родился в 1738 году января 28-го, я в 1740 ноября 2. Брат мой, с малых моих лет, оказывал ко мне привязанную дружбу; я тем же образом ему соответствовал. Сия дружба до последнего часа его жизни не прерывалась, и к удивлению всеобщему служила. К сему можно добавить, что жены наши не только сие разрушали, но ежели бы была возможность, еще бы и более укрепляли.
Что касается до воспитания нашего, признаться должен, что все науки, нам преподаваемые, были единственно начальные. В 1749 году в августе месяце нас обоих записали в унтер-офицеры и желания родителя нашего (Владимир Петрович Долгоруков) были, чтобы "мы в сей части достигали доброго достоинства, следственно, начав оное в самом младенчестве, могли судить о ней в худе и добре".
В 1752 году произвели нас, по аттестату инженерной науки, в прапорщики, определив в рижской инженерной чертежной. В 1754 году досталось нам в подпоручики.
Вскоре после сего, дядя наш родной, князь Сергей Петрович Долгоруков, послан был в Царьград и, по воле нашего родителя, взял с собою моего брата (Василия) дворянином посольства.
В 1756 году родитель мой из губернаторов назначен генерал-поручиком в армию. Я был определён к нему в адъютанты капитанского чина. Между тем война с Пруссией начиналась (здесь Семилетняя война), а родитель мой оставался при прежней должности. По воле его и моему желанию, я был отправлен в 1757 году в армию.
В 1757 году в первом сражении я был ранен в голову; в 1758 году, блаженной памяти императрица Елизавета Петровна, приказала, чтобы "всех бывших в действительном сражении произвести в следуемые чины", почему я произведен в майоры в сем году.
После Цорндорфской баталии, полк Киевский, коим я командовал, был отряжен под начальством полковника Яковлева, для осады Кольберга, где уже прежде находился генерал-майор Пальменбах (Иван Иванович). Наши два полка были по другую сторону, прежде пришедшего корпуса; наступление наше было слабо, напротив того, защита - тверда.
По дошедшим слухам, якобы "идет к крепости сикурс (здесь подмога)", мы с обеих сторон отступили; но едва соединились, получили известие, что "тревога фальшивая".
По сим известиям и по совету наших генералов, послан был бригадир, со стороны Пальменбаха, а со стороны Яковлева я - с двумя ротами. По приходе к форштадту (здесь предместье) я получил повеление "занять наши укрепления", а господин бригадир намерен был после вступить. Итак, я, вшед, занял все посты и послал рапорт, что "работы наши разрыты".
На рассвете весь гарнизон сделал вылазку; во время битвы я получил приказ, чтобы "я делал, что заблагорассужу, а помощи никакой не ожидал, по причине, что по дороге, ко мне ведущей, ядра достают".
Я хотя был ранен, но счастливо вылазку отбил и последних ретирующихся захватил в плен. После сего я получаю повеление "выйти из форштадта, ибо повеление пришло от главного начальства войскам идти по квартирам".
За сие с неприятелем дело я был произведен в премьер-майоры и с полком вступил на зимние квартиры в город Мариенбург, под начальство генерала-поручика Леонтьева (Михаил Николаевич). В сие время, в Киевский полк, приехали полковник и подполковник, то господин Леонтьев рассудил, что мне в полку делать нечего, предложил, дабы я шел к нему в дежур-майоры, на что я согласился.
Потом уведомясь, что брат мой возвратился в Россию, жадно захотел его увидеть, отпросился в Ригу, где мой родитель был губернатором. В Риге сведал, что начальство над армией поручено графу Салтыкову (Петр Семенович), а брат мой с ним едет. Меня же родитель отправил с герцогом курляндским (здесь Карл Саксонский) в Петербург, где я был от всех больших бар принят отменно ласково и приветливо, и канцлер (здесь М. И. Воронцов), в одно утро, прислал "меня звать обедать", объявив, что "императрица приватно у него будет кушать", где я удостоился быть представлен ее величеству и удостоился очень милостивый и лестный для меня разговор ее принять.
Потом отправлен был курьером в армию. Граф Салтыков приказал мне "быть при нем дежур-майором", где совершенно был счастлив вместе служить с братом своим. По окончании, весьма счастливой кампании 1759 года, граф Салтыков сделан был фельдмаршалом, я был произведен в подполковники, и вся молодежь, при нем бывшая, с ним поехала в Петербург.
В 1760 году по возвращении в армию я видел, что Невский полк, в который я был помещен, назначен в корпус графа Чернышева (Захар Григорьевич), который тогда прибыл в армию, быв 3 года при цесарской армии (здесь австрийской) поверенным в делах от нашего Двора. Я знал, что сей разумный генерал приобрел много военных сведений; просил у фельдмаршала "позволения быть при полку", тем паче, что брат был назначен в корпус графа Румянцева обер-квартирмейстером.
Счастливое предприятие быть под начальством графа Чернышева, который, делая 3 кампании при цесарской армии, единственен был в знании как войска водить. Признаюсь, что сия наука меня много выучила впоследствии, по большому моему желанию иметь по настоящей службе способным по детальным знаниям и по хорошей памяти. По сим способностям я приобрел совершенную доверенность от сего редкого начальника.
Сия кампания окончилась без генеральной баталии, а только примечательного, что наш корпус был в Берлине, а потом наш корпус остановился в Померании и тем прикрывал всю армию. Я в сие время был так счастлив, что мне дан был корпус гренадеров, командированных от каждого полка по одной роте, коим я прикрывал корпусную квартиру и подкреплял передовые легкие войска.
1761 года, наш корпус впереди армии, в беспрестанном был движении, где часто мне случалось быть в драках с неприятелем; но важных дел не случилось.
Перед окончанием кампании, король прусский (Фридрих II), с 80 тысячами укрепился левым крылом к Швейдницу, а правым к Штригау; против - была вся российская армия и весьма знатный корпус цесарцев, под командою генерала Лаудона.
В совете положено было "всему Лаудонову войску атаковать неприятельский левый фланг, а корпусу графа Чернышева - правый фланг".
Мой корпус был разделен, - половиной к цесарцам, к полковнику Дальтону в команду, а половина его, Лаудонова полку, поступила ко мне в команду и мы должны были делать главы атак - Дальтон с цесарской стороны, а я с Чернышевой стороны.
Мы, в совершенной радости, совсем приготовились, считая, по удаче сей экспедиции, что война должна кончиться, ибо "тут прусский король собрал последние свои силы".
В день, назначенный к атаке, я, будучи перед лагерем, нетерпеливо ожидал возвращения Лаудона и нашего генерал-квартирмейстера барона Елбта, кои ездили последнее открытие делать. Увидев последнего из сих, сказал ему, что мы с нетерпением ожидаем и скоро ли начнем?
Генерал-квартирмейстер барон Елбт мне отвечал: "mon cher prince George, Moscou est ataqué" (?), изъяснив, что "король прусский никогда так сильно не укреплялся и что сию отчаянную атаку только можно делать, если бы резиденция была в опасности". С сим наша надежда исчезла.
Вскоре после сделан совет и определено "генералу Лаудону остаться в своей позиции и графу Чернышеву под его начальством, а прочей всей российской армии идти на квартиру на Вислу".
Король прусский, чтобы освободить Швейдниц, отошел один марш, пустив слух, что "идет в Богемию"; Лаудон будто сему поверил, отдал приказ, что "по верным сведениям король прусский идет в Богемию", куда и мы должны немедля идти.
Король прусский имел всегда везде верных шпионов, тотчас был уведомлен, отошел еще один марш. В ту же ночь Лаудон послал цесарские колонны и мой корпус русских гренадер штурмовать Швейдниц и на рассвете сия крепость была наша.
Дабы пруссаки не вздумали то же сделать, что мы, - цесарцы не могли долее стоять в лагере, пошли по квартирам, а граф Чернышев, по просьбе Лаудона, оставался в лагере до позднейшей осени, где уже и снег выпадал, и когда удостоверились, что король прусский ничего предпринять не может, вступили мы в квартиры в графство Глац и я с корпусом гренадер прикрывал корпус, расположенный по квартирам.
В конце сего 1761 года блаженной и вечной памяти императрица Елизавета Петровна скончалась.
Вступивший на престол наследной император Петр Третий прислал через курьера графу Чернышеву повеление, дабы "он, оставив цесарцев, соединился с нашей армией на Висле", куда мы и пришли: главная корпусная квартира в Торунь, откуда граф Чернышев поехал в Петербург. В то время учреждались шефы и граф Чернышев сделан шефом С.-Петербургского полка и другого, Кроатского полка, долженствующего быть формировану из кроат, в Пруссии в плену находящихся.
В 1762 году граф Чернышев возвратился в корпусу с повелением от императора Петра III "следовать в соединение к прусскому королю".
Делая новое распоряжение в корпусе, граф поручил мне в команду 3 батальона гренадер, пока сформируется его Кроатский полк, в который он меня представил в полковники, и отправил "к прусскому королю с репортом и донесением о числе войск, под его командой состоящих".
Тут должен сказать, что прием мне был от короля (Фридрих II) чрезмерно милостивый; все со мной разговаривая за обедом, между прочим, сказал, что "он в дружбе императора (Петр Федорович) уверен и будет стараться, дабы по отличной моей службе и за такое чрезмерно приятное уведомление, кое я ему привез, без милости не оставил", сказав всем за столом сидящим "выпить мое здоровье за такое приятное известие, каковых он много лет не получал".
Потом отправлен я был обратно, где на дороге к Познани встретил графа Чернышева, коему вручил королевские депеши.
Вскоре потом мы пришли к королю (здесь Фридрих II), и он наш корпус смотрел и был обед для российских генералов и полковников и король приказал и мне быть, сказав графу Чернышеву, что "он чаще желает меня видеть за своим столом".
И с этих пор мы всегда были в движении и цесарцев повытесняли, но король (Прусский), чтобы приобрести доверенность (нашу), почти всякий день вводил нас "с неприятелем в дела, чтоб мы могли хорошо видеть", но дрались перед нами пруссаки.
Наконец, мы так сошлись с цесарцами, что наш корпус против цесарцев, они по горам, а мы на равнине, выстрела на два или на три пушечных выстрелов и сделана диспозиция королем: "цесарцев с разных сторон атаковать".
Накануне сей атаки получил граф Чернышев курьера, что "императрица Екатерина взошла на престол и что со всеми мир; корпус наш должен идти на Вислу и Торунь". Сей курьер приехал ночью и граф Чернышев, на рассвете, о сем объявил королю. Сия весть его тронула, но он нашелся и просил графа, чтобы на тот день "мы остались, дабы не сделать какой перемены в надежной удаче от атаки".
Мы были свидетелями, как пруссаки из гор выгоняли цесарцев, по причине, что их лучшие войска против нас стояли, не понимая, что сие значит, что наши войска все перед палатками и не трогаются; но когда прочие были выгнаны, то и наши соседи отретировались и мы в ночь выступили, хотя не действуя, но много способствуя прусской удаче.
Во время бытности нашей с пруссаками, я был произведен в кроатские полковники и король мне сказал, что "во время кампании он меня не отпустит, а после кампании всех пленных кроат прикажет мне представить, и уверен, что я, не только один, но и два полка могу набрать".
