В голове вспыхнули воспоминания — яркие, болезненные, словно вчера всё было…
Мне было 12, когда меня привезли в детдом. Серый бетонный корпус за высоким забором, скрипучие кровати в общей спальне, запах кипячёного молока и хлорки. Родители — известные химики, разрабатывавшие лекарство от смертельной болезни, — оказались «предателями родины». Их обвинили в работе на иностранные спецслужбы. Без суда, без доказательств — просто забрали и увезли в лагеря. Где они и умерли.
Выживать в детдоме было непросто. Я была тихой, но умной, слишком умной для своего положения. Другие дети чурались меня, считая «не от мира сего». Но директор детдома, Анна Петровна, увидела во мне что‑то родное. Она стала мне второй матерью: подкармливала, давала книги, учила думать, анализировать, находить выход из любой ситуации.
— Ты способная, Маруся, — говорила она, гладя меня по голове. — У тебя светлая голова. Не дай им сломать себя.
Но мир был жесток. Клеймо «дочери предателей» закрыло мне дорогу в институт. Вместо лекций и лабораторий — завод, монотонная работа у станка, серые будни.
А внутри кипела ярость. Я хотела справедливости. Хотела доказать, что родители невиновны. Но как?
И я нашла способ. Сначала — мелкие кражи, потом — продуманные аферы. Я научилась перевоплощаться, менять походку, голос, манеру держаться. Стала тенью в толпе, призраком, которого никто не мог запомнить.
Воровала только у высокопоставленных чиновников, тех, кто мог быть причастен к судьбе родителей или просто купался в роскоши, пока другие выживали. Деньги шли на помощь таким же, как я, — детям без родителей, старикам без поддержки.
Меня искали по всей стране, но никто не мог составить даже портрет. Я была везде и нигде одновременно.
…Воспоминания отступили, оставив после себя горький привкус. Теперь я — Маруся, дочь купца Еремея. Но навыки остались. Хитрость, наблюдательность, умение просчитывать шаги наперёд — всё это со мной.
Я подошла к колодцу и замерла возле него, глядя на своё отражение в мутной воде. Маруся, дочь купца Еремея. Как же далеко это от той жизни, что осталась где‑то за гранью…
В памяти вспыхнули картины прошлого — яркие, почти осязаемые.
Мне было тринадцать, когда мы с Лидкой, моей подружкой по детдому, впервые затеяли эту игру. В кладовке нашли старые краски — кто‑то когда‑то пытался разукрасить стены актового зала. Мы тайком утащили их и заперлись в раздевалке.
— Давай ты будешь старушкой? — хихикала Лидка, размахивая кисточкой. — У тебя лучше получается морщины рисовать!
Я аккуратно наносила линии вокруг глаз, подчёркивала складки на шее, сутулилась, шаркала ногами. Лидка хохотала до слёз:
— Бабуль, а почём картошка?
— Да нынче, милая, дорого, — скрипучим голосом отвечала я. — Инфляция, дочка, понимаешь?
Потом менялись ролями: она — Баба‑Яга с бородавкой и крючковатым носом, я — седой дед с трясущейся бородой. Пугали воспитателей, прятались за углами, шептали «страшные» заклинания. А потом до полуночи лежали на кроватях, давясь от смеха, и шептались о том, кем станем, когда вырастем.
«Я буду актрисой!» — мечтательно говорила Лидка.
«А я докажу, что мои родители невиновны», — серьёзно отвечала я.
Годы шли. Из детской игры выросло настоящее искусство перевоплощения. Я научилась менять походку — от лёгкой девичьей до тяжёлой старческой. Меняла голос: могла говорить высоким звонким тоном или низким хриплым. Научилась подделывать почерк, запоминать детали, замечать то, что другие пропускают мимо глаз.
В 70‑е годы я стала тем, кого в милиции называли «невидимкой». Никто не мог составить мой портрет — потому что у меня их было сотни. То полная дама с вуалью, то худенькая девушка с веснушками, то деловая женщина в строгом костюме. Я действовала аккуратно, избирательно — брала только у тех, кто купался в роскоши, наживаясь на других. Деньги шли на помощь детдомовцам, старикам, всем, кому система отказывала в поддержке.
Был среди них один — молодой следователь Игорь. Красивый, честный, с наивными глазами и верой в справедливость. Он даже не подозревал, что очаровательная библиотекарь Нина, с которой он познакомился в читальном зале и которая так мило краснела при его комплиментах, — это та самая неуловимая аферистка, которую он искал.
Однажды он пришёл ко мне, взволнованный:
— Нина, представляешь, мы разработали план поимки этой преступницы! Наконец‑то выследим её. Она любит появляться на рынках, маскируясь под разных людей…
Я подавила улыбку, помешивая чай:
— Как интересно! И как же вы её узнаете?
— По манере держаться, — серьёзно объяснял он. — У неё особая походка, лёгкая, пружинистая. И взгляд — слишком внимательный для обычной женщины.
«Надо будет прихрамывать в следующий раз», — подумала я, а вслух сказала:
— Какой вы внимательный, Игорь! Наверное, хороший следователь.
Он покраснел от удовольствия:
— Да нет, просто стараюсь. Хочу поймать эту мошенницу — она ведь вредит людям!
«Бедный ты, бедный, — с жалостью подумала я. — Если бы ты знал, куда идут эти деньги…»
Воспоминания растаяли, оставив после себя горький привкус. Теперь я — Маруся. Нет больше Маруси‑аферистки, нет библиотекаря Нины, нет той, кто могла стать кем угодно.
Но навыки остались. Умение читать людей, замечать детали, просчитывать ходы наперёд. Способность перевоплощаться — пусть не внешне, но внутренне.