Пробуждение в чужом мире
Маруся очнулась от резкого запаха чего‑то едкого, похожего на нашатырь, но с примесью трав и дыма. Она поморщилась и попыталась отвернуться, но голова резко заболела.
Она открыла глаза и замерла.
Потолок был не её. Не гладкий и белый, а низкий, деревянный, с балками, покрытыми копотью. Сквозь маленькое окошко, затянутое чем‑то мутным вместо стекла, пробивался тусклый свет. В воздухе витала смесь запахов: дым, сено, квашеная капуста, какие‑то сушёные травы.
«Это сон», — подумала Маруся и ущипнула себя за руку. Боль была настоящей.
Она медленно села, чувствуя, как кружится голова. Кровать под ней оказалась жёсткой, покрытой грубым одеялом. Маруся опустила взгляд и едва не закричала. На ней было длинное льняное платье с вышивкой на рукавах, а её руки… Они были не её. Тонкие, почти детские, с короткими ногтями и парой свежих царапин.
— Маруся, очнулась? — раздался низкий женский голос.
Девушка резко повернула голову. В дверном проёме стояла полная женщина в длинном сарафане и платке, повязанном на старинный манер. В руках она держала глиняную миску с какой‑то кашей.
— Что?.. Кто вы? — голос звучал хрипло и будто бы не её.
Женщина нахмурилась:
— Опять за своё? Маруся, батюшка велел тебе быть посмирнее. Лихоманка тебя била три дня, а теперь, гляжу, опять чудит. Ешь, да не перечь. Сваха с утра заходила, говорит, к празднику всё готово, через седмицу венчание.
Каждое слово доходило до Маруси с задержкой, словно она слушала иностранную речь. Лихоманка? Сваха? Венчание?
— Какое венчание? — она схватилась за голову. — Да, я Маруся. Но……
Женщина перекрестилась:
— Господи помилуй, опять беснуется. Маруся, дочка, да что ж с тобой? Ты ж с малых лет под этим кровом, отец твой — купец Еремей, а жених — почтенный вдовец Осип Савельич. Да ты ж сама ещё весной ревела, когда батюшка договор подписал!
В голове всплыли обрывки чужих воспоминаний: двор с колодцем, где она, ещё маленькая, играла с подружками; лавка отца, заставленная бочками с солениями; слёзы в своей комнате, когда отец объявил о помолвке.
Это были не её воспоминания и всё же они были здесь, в её голове.
— Дайте мне воды, — прошептала Маруся, чувствуя, как дрожат руки.
Женщина вздохнула, поставила миску на лавку и подошла с кружкой. Маруся сделала глоток — вода была холодной, настоящей. Она посмотрела на женщину и тихо спросила:
— А… какой сейчас год?
Та замерла, потом перекрестилась во второй раз:
— Дитя, ты что ж, и год забыла? Лето 7183‑е от сотворения мира. Или по новому счёту… 1675‑й, кажись.
Мир перед глазами Маруси поплыл. Она откинулась на подушку, пытаясь осознать услышанное.
1675 год. XVII век.
Я откинулась на подушку, пытаясь осознать услышанное. 1675 год. XVII век. Слова эхом отдавались в голове, не желая укладываться в сознании.
— Воды ещё, — попросила я, стараясь унять дрожь в голосе.
Женщина молча поднесла кружку. Я сделала несколько глотков, собираясь с мыслями. Нужно было действовать осторожно — одно неверное слово, и меня сочтут безумной.
— Матушка… — осторожно начала я, вспомнив, как она ко мне обратилась. — А что со мной было? Про лихорадку ты говорила…
— Да три дня металась в жару, — вздохнула женщина. — Батюшка уж за лекарем посылал, да тот сказал — перетерпеть надо. Слава Богу, отпустило.
«Значит, моё состояние списали на болезнь, — пронеслось в голове. — Это даже к лучшему. По крайней мере, пока не буду слишком выделяться».
Я оглядела комнату внимательнее. У стены стоял сундук с коваными уголками, рядом — лавка с грубым полотенцем. На стене висели связки сушёных трав, от которых шёл пряный аромат. Всё выглядело настолько настоящим, настолько осязаемым…
— Помоги мне встать, — попросила я. — Хочу умыться.
Женщина подхватила меня под локоть, помогла подняться. Ноги подкашивались, голова кружилась, но я упрямо сделала несколько шагов к небольшому деревянному тазу в углу комнаты. В нём плескалась вода, рядом висело льняное полотенце.
Умываясь, я украдкой рассматривала своё новое отражение в металлической пластине, заменявшей зеркало. Лицо было совсем юным — лет семнадцати, не больше. Тонкие черты, большие серые глаза, русые волосы, заплетённые в косу. Совсем не я и в то же время что‑то неуловимо знакомое.
«Маруся, — мысленно повторила я. — Теперь я Маруся. Дочь купца Еремея. Слава Богу, хоть имя мое осталось».
«Маруся… —снова повторила я. — Спасибо, что хоть Маруся».