Часть 11. Глава 102
Маевский произнес это так, будто взвешивал каждое слово на аптекарских весах, и я вдруг поняла, что он боится. Тот самый человек, который прошёл через такие испытания, о которых никогда не снимут кино. Ни художественное, ни тем более документальное. Возможно, он бы и сам стал генералом, если бы не тяжелое ранение, после которого был вынужден стать штабным работником.
Отец, который всегда ценил в людях больше других качеств преданность, сделал всё, чтобы Маевский остался на службе, приблизил его к себе, сделал адъютантом, хотя точнее было бы назвать помощником. И вот этот смелый человек теперь боялся сказать мне правду.
– Анатолий Сергеевич, говорите уже, – произношу с волнением.
– Вертолет, на котором генерал-майор Рукавишников совершал поездку по прифронтовой территории, был сбит дроном. Совершил вынужденную посадку.
Сердце замельтешило, бешено гоняя кровь по телу. Я сжала смартфон, но тут же опустила, побоявшись, что сломаю, и тогда пластик вопьётся мне в пальцы. Не хватало ещё на нервной почве повредить сухожилия.
– Папа выжил? – спросила я, и собственный голос показался мне чужим – тонким, ломким, каким-то девичьим. Замерла от ужаса, ожидая ответа, который мог разрушить всё, что у меня еще оставалось в этой жизни.
– К месту аварии направлен поисково-спасательный отряд, – Маевский снова сделал паузу, и я ощутила, как он подбирает слова, как цензурирует каждую фразу, чтобы не сказать лишнего. – Но там очень непростая обстановка, Ольга Николаевна.
– Что значит «непростая»? – во мне вдруг вскипела злость – та самая, что всегда накрывала меня в моменты беспомощности. Я заходила по комнате, наматывая круги между диваном и письменным столом. – Вы можете говорить прямо? Я не девочка и не пациентка в истерике. Я в недавнем прошлом военный врач, черт возьми! Работала в прифронтовом госпитале и видела, что там происходит. Потому спрашиваю: что с моим отцом?
– Дело в том, что вертолет упал в серой зоне, – Маевский произнес это напряженным голосом.
Мне стало еще страшнее. Я вдруг поняла, что если полковник, человек бесстрашный, сейчас встревожен, то мне есть чего по-настоящему бояться. Значит, ситуация там, за ленточкой, складывается аховая. Анатолий Сергеевич просто решил поберечь мою нервную систему и не выкладывать все сразу. Но это мне и не нравится, лучше уж сразу.
– Что такое «серая зона»? – решила уточнить, хотя и сама вспомнила. Слышала этот термин от раненых, от Соболева и Жигунова, от других врачей, которые приезжали с передовой. Но сейчас, когда речь шла об отце, мой мозг отказывался соединять понятия. Он прятался за профессиональной деформацией, за привычкой не верить в худшее, пока оно не случилось. – Объясните мне, товарищ полковник, как гражданскому человеку.
– Это территория между линиями наших и вражеских войск, – Маевский говорил теперь жестко и быстро, как на докладе в штабе. – Ширина – от трех до пяти, иногда до десяти километров. Ничья земля. Там нет сплошной линии обороны, только разведгруппы, засады, минные поля, дроны-камикадзе и постоянный огневой контроль с обеих сторон. Туда стараются без лишней надобности не соваться, Ольга Николаевна. Там каждый квадратный метр простреливается.
Я попыталась представить это. Три километра ада. Десять километров смерти, где каждую минуту ты можешь стать мишенью для снайпера, которого даже не видишь. Где земля нашпигована минами, где каждый куст может скрывать вражескую засаду, где небо гудит от роев дронов, которые видят тебя в тепловизоре, как белую горящую точку.
– Ну и в чем проблема? – голос мой стал резче, чем хотела. Я остановилась у окна и уперлась лбом в холодное стекло. За ним – темнота, только редкие фонари горят тусклым оранжевым светом. Санкт-Петербург спал. А там, за полторы тысячи километров, гремело, стреляло, взрывалось. – Поезжайте туда, заберите. Вы что, не можете послать бронегруппу? У вас там целая армия, в конце концов!
– Не все так просто, Ольга Николаевна. – Маевский вздохнул впервые за весь разговор. – Туда очень непросто добраться. Небо контролируют вражеские дроны, они видят каждое наше движение. Постоянные обстрелы с территории противника. Если мы пошлем колонну, ее просто накроют артиллерией еще на подходе. Если попробуем эвакуировать вертолетом – собьют второй борт. Территория простреливается из всех видов оружия. Минометы, гранатометы, крупнокалиберные пулеметы. У нас уже есть потери при попытке приблизиться.
Я слушала и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то темное, вязкое. Бешенство? Отчаяние? Или просто страх – тот самый, животный, который заставляет или бежать, или бить. Или, как в моем случае, делать и то, и другое одновременно.
– В таком случае не понимаю, зачем вы мне позвонили, – сказала я, и голос мой стал холодным и жестким, как лезвие скальпеля, которым вскрывала абсцессы и удаляла опухоли. – Вы хотите сказать, что не собираетесь спасать моего отца? И всех, кто летел с ним? Там же люди, товарищ полковник! Ваши боевые товарищи! А вы мне говорите про дроны и артиллерию?
– Никак нет, – отрезал Маевский, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. – Я лишь хотел вам сообщить о происшествии и о том, что мы делаем все возможное, чтобы как можно скорее исправить ситуацию. Мы своих не бросаем. Но я обязан был вам позвонить, потому что если с вашим отцом что-то случится… – Анатолий Сергеевич запнулся. – В общем, вы должны знать, что это не из-за нашего бездействия.
– Так исправляйте! – почти выкрикнула я, забыв, с кем разговариваю. – В чем проблема? Или вы хотите, чтобы я села на самолет, прилетела туда, а потом помчалась искать неизвестно где? –сказала это в запале, но вдруг поняла, что именно так и готова поступить. Прямо сейчас. Сию секунду. Встать, надеть куртку, взять такси до аэропорта Пулково, купить билет на первый рейс до Ростова-на-Дону, а там – хоть на попутках, хоть на броне, хоть пешком, но добраться до этого проклятого места, где отец сейчас лежит, возможно, раненый, умирающий в одиночестве, без связи и помощи, под обстрелами.
– Разумеется, нет, Ольга Николаевна, – спокойно ответил Маевский, и его спокойствие отрезвило меня, как ушат ледяной воды. – Я просто хотел, чтобы вы были в курсе. Не совершайте ничего сгоряча. Поверьте, сейчас лучшее, что вы можете сделать, – это оставаться на месте и ждать новостей. Ваш отец не простит мне, если с вами что-то случится.
Я закусила губу до крови. Медный вкус растекся по языку. Он был прав – проклятая военная логика, которая всегда бесила меня своей бесчеловечной правильностью. Если полечу туда, стану не помощью, а обузой. Еще одним человеком, которого нужно спасать. Еще одним телом, которое нужно вывозить под пулями.
– Спасибо за информацию, – сказала сухо, чувствуя, как силы покидают, оставляя после себя только пустоту и тяжесть. Я опустилась на стул и уставилась в одну точку – на отражение собственного лица в темном стекле. Бледное, осунувшееся, с глазами, в которых застыла тревога. – Как только появятся сведения, обязательно мне сообщите.
– Разумеется, сообщу. Держитесь, Ольга Николаевна.
Короткие гудки. Я убрала телефон, посмотрела на него, словно это была не бездушная трубка, а живой свидетель только что произошедшего кошмара. Потом перевела взгляд на стену, где висела фотография отца. На ней он был в парадном мундире, с орденами, прямой, как шпала, с чуть прищуренными глазами, которые всегда казались мне слишком добрыми для военного. Таким не место в армии, где от тебя требуют железобетонной непробиваемости. Но отец как-то умудрялся сочетать и то, и другое: мог отдать приказ, от которого зависели жизни сотен людей, а потом прийти в санчасть и сидеть у койки раненого солдата, держать его за руку и говорить какие-то тихие, успокаивающие слова.
Я смотрела на эту фотографию и не могла поверить, что, возможно, больше никогда не увижу его живым. Не услышу голос. Не почувствую запах одеколона. Не увижу, как хмурится, когда рассказываю ему о своих проблемах, и как потом обязательно находит решение, потому что для него не существовало неразрешимых задач.
Что делать в такие моменты? Когда ты находишься за полторы тысячи километров, между тобой и родным человеком – страшные события, когда ты не можешь ничем помочь, даже просто коснуться его руки, сказать: «Держись, я рядом с тобой». Что делать, когда единственное, что тебе остается, – это сидеть и ждать, и надеяться, и сходить с ума от неизвестности?
Я закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись – не от плача, нет, не плакала. Разучилась после смерти мужа. Просто дрожь, крупная, нервная, которую невозможно остановить усилием воли. Она шла откуда-то из глубины, из самого нутра, и сотрясала тело, как озноб при малярии. Посидев так пару минут, пошла на кузню, налила воды. Руки дрожали так сильно, что стакан звенел о зубы. Выпила залпом. Потом еще один. Вода была теплая, с привкусом хлора, но она хотя бы немного притупила этот ком в горле, который мешал дышать.
И тогда пришли мысли. Очень неприятные, страшные. Неужели мой отец станет вторым человеком в семье, которого я потеряю в течение этого года? Сначала муж. Я почти не думала о нем последние месяцы – боль была слишком свежей и острой, почти невыносимой, и кое-как научилась запирать ее в дальнюю комнату памяти, закладывая дверь кирпичами работы, бессонных ночей, бесконечных операций. Но сейчас дверь распахнулась с грохотом, и воспоминания хлынули наружу, как вода из прорванной плотины.
Я вдруг поняла, что нахожусь одна в четырех стенах квартиры, и они начинают давить на меня, сжиматься, как поршни гидравлического пресса. Огромная усталость, скопившаяся после суточной смены в клинике Земского, куда-то исчезла, сменившись лихорадочным, почти болезненным возбуждением. Мне просто обязательно нужно было с кем-нибудь поговорить. Поделиться страхом. Услышать слова поддержки – пусть даже дежурные, пусть даже просто «ну держись там», лишь бы не эти давящие тишина и пустота, которые сгущались вокруг, как туман над болотом.
Я машинально набрала номер Бориса Володарского. Гудок. Второй. Третий. И тут же нажала красную кнопку отбоя. Часы на экране телефона показывали два часа семнадцать минут. Не хватало еще разбудить его среди ночи, выдергивать из сна, заставлять слушать мои нервные речи. Да и потом… Борис сейчас наверняка не дома. С ним тот мальчик – сын нашей медсестры Светланы Березки. Пацан лет десяти, кажется. Светлолистый, худенький, похожий на свою маму, как две капли воды.
Вспомнилось, что Светлана попала в какую-то страшную переделку – то ли ограбление банка, то ли что-то связанное с ее бывшим мужем, который оказался криминальным элементом. Подробностей я не знала. В этом городе у Берёзки не было ни души – ни родственников, ни близких друзей, – и Борис, как друг семьи (хотя я понятия не имела, откуда он знал Светлану и когда успел закрепиться в таком статусе), согласился побыть с ее ребенком. А у меня нет никакого права рушить этот хрупкий, только-только выстроившийся мир, в котором мальчишка и так, наверное, натерпелся страха за свою короткую жизнь.
Я отложила телефон. Всего на одну секунду подумала о том, что могла бы позвонить главврачу Печерской. Но что я скажу? «Простите, Эллина Родионовна, у меня там отец разбился в серой зоне, я, наверное, не выйду на работу» Абсурд. Пациенты ждать не могут, завтра вечером – плановая операция, которую нельзя переносить. И потом – Печерская хороший человек, но не из тех, кто будет утешать и разводить сюсюканье. Она скажет: «Держитесь, Ольга Николаевна, это нужно пережить, вы необходимы своим больным», – и будет права.
Я снова взяла телефон. Память услужливо подсказала: есть еще один человек. Мой недавний коллега по прифронтовому госпиталю. Дмитрий Соболев.