Людмила увидела их ещё от калитки. Две тётки с дорожными сумками стояли у нижнего входа, в одинаковых стёганках, одна говорила по телефону. Голос спокойный, деловой — как в гостинице на ресепшене:
— Да, мы приехали. Код четыре-пять-семь-ноль, Денис написал.
Людмила остановилась с ключами в руке. Смена была двенадцатичасовая, ноги гудели, хотелось только снять кроссовки и лечь. А тут две незнакомые женщины с чемоданами набирают код на двери её дома.
На двери первого этажа висел кодовый замок. Чёрный, с четырьмя колёсиками. Вчера утром, когда Людмила уходила на работу, никакого замка не было.
Та, что с телефоном, обернулась, кивнула — вежливо так, по-гостиничному. Вторая тянула сумку на колёсиках по дорожке, которую Людмила этим летом сама выложила плиткой. Восемь тысяч за материал и неделя на четвереньках. Спина потом две недели не разгибалась.
— Вы к кому? — спросила Людмила.
— Мы снимаем комнату, — ответила та, что с телефоном. — Денис договорился. А вы тоже тут живёте?
Тоже. Тоже тут живёте. В своём доме.
Людмила ничего не ответила. Поднялась по наружной лестнице к себе наверх, закрыла дверь и села на табуретку в коридоре, не снимая куртки.
Позвонила Денису. Гудки долго, потом сброс. Перезвонила — опять сброс. Написала: «Перезвони. Срочно». Прочитано. Тишина.
Людмила стянула кроссовки, сунула ноги в тапки. Прошла к себе, включила чайник. Даже когда мир рушится — сначала чайник. Двадцать восемь лет в процедурном кабинете приучили: паника — потом, руки пусть делают, что знают.
Денис перезвонил через сорок минут. Голос обычный, чуть торопливый — видно, между делами впихнул.
— Мам, ты звонила?
— Денис, кто эти женщины внизу?
Пауза. Короткая, но Людмила её заметила.
— Какие женщины?
— С чемоданами. Которые код набирали на нижней двери. На моей двери.
— А, это. Знакомая одна попросила, ей пожить надо пару недель, она на складе работает за Кольцевой. Я же говорил тебе.
Не говорил. Людмила точно знала — не говорил.
— Их было двое, — сказала Людмила.
— Ну, она с подругой. Мам, я за рулём, давай потом.
Отключился. Людмила стояла с телефоном и думала, что три месяца назад, когда отдавала ключи от нижнего этажа, надо было хоть слово сказать. Хоть какое-то условие поставить. Но не поставила. Сказала: «Переезжай, хоть поем тебя нормально». Как будто он не тридцатичетырёхлетний мужик после развода, а первоклассник, которого надо кашей откормить.
Нижний этаж стоял пустой два года после смерти свекрови. Капитолина Ивановна умерла тихо, во сне, в своей угловой комнате. Людмила после похорон спустилась, постояла, закрыла дверь и не заходила месяцами. Там осталось всё как было: занавески в мелкий цветок, палас зелёный, иконка Казанской на полке, швейная машинка у стены. Людмила использовала нижний этаж как кладовую — спускала банки, складывала зимнюю одежду в шкаф. Иногда проходила через комнаты и думала: вот перееду сюда когда-нибудь. Колени всё хуже, лестница крутая, каждый подъём — двадцать четыре ступеньки. Внизу было бы проще. Но переезжать — значит разобрать бабушкины вещи, а до этого руки не доходили. Или не хотели доходить.
Потом Денис развёлся. Вернее, от него ушли. Жена Кристина собрала вещи, забрала Варю и уехала к новому мужику — прораб какой-то, у которого однушка в городе. Денис приехал к матери с пакетом одежды и лицом человека, которого выключили из розетки. Две недели не выходил, не брился, не разговаривал. Потом вроде очнулся, стал куда-то ездить на газели, подрабатывать. Людмила старалась не лезть. Готовила, оставляла на плите, уходила на смену.
Она чувствовала за собой вину. Когда шесть лет назад умер Витя — инфаркт, пятьдесят один год, на работе, скорая не довезла — Людмила надолго ушла в себя. Не то чтобы перестала разговаривать с детьми. Но Денис тогда только женился, ждал дочку, ему было двадцать восемь, и он хотел, чтобы мать радовалась. А Людмила не могла. Ходила на работу, приходила домой, ложилась. Полгода. Потом вроде отпустило, но с Денисом что-то треснуло. Он как-то сказал: «Ты, мам, когда отец умер, будто и нас похоронила заодно». Людмила запомнила. И когда приехал после развода — разбитый, без денег, без дочки — решила: вот, теперь могу дать то, чего не дала тогда. Вниз, ключи, живи.
Она ведь и Нине Петровне через забор говорила в начале лета: «Дом большой, зачем мне одной столько. Детям пригодится». Сама сказала. Денис потом эти слова ей же и вернул — слово в слово.
Странности начались не сразу. Первый месяц Денис жил тихо. Иногда поднимался поужинать, иногда помогал: подтянул ручку на калитке, мусор вынес. Людмила засыпала под тишину нижнего этажа, и ей было спокойно — в доме живой человек, не одна.
Потом стала замечать. Сначала мелочи. Чужие кроссовки у нижнего входа — маленькие, женские. Свет в бабушкиной угловой, когда Дениса нет: газель во дворе не стоит, а свет горит. Раз вечером, перед ночной сменой, услышала снизу женский голос — не телевизор, а разговор по телефону, громкий, с хохотком. Спросила Дениса:
— У тебя кто-то был?
— Да подруга заходила. Мам, что за допросы?
Людмила отступила. Подруга — ну подруга. Парень молодой, после развода, имеет право. Она не из тех, кто лезет. Но в ту ночь на смене, ставя капельницу в четвёртой палате, вдруг вспомнила кроссовки. Они стояли не рядом с Денисовыми ботинками, а отдельно, у самой двери — аккуратно, носками к выходу. Так ставят в чужом жилье. Свои так не ставят. Свои бросают как попало.
Через неделю пришла квитанция за воду. Людмила платила по счётчику за весь дом — счётчик один, общий. Посмотрела на цифры — не поверила. Пересчитала. За месяц расход вырос почти вдвое. Она жила одна наверху, мылась раз в день, стирала два раза в неделю. Откуда шестнадцать кубов?
Ещё через несколько дней Нина Петровна окликнула через забор:
— Люд, а ты у себя внизу комнаты сдаёшь?
— Чего?
— Ну, я думала, ты только Дениске пустила. А тут гляжу — женщины какие-то ходят, то днём, то вечером. Вчера такси приезжало, две вышли с сумками. Я и решила — сдаёшь.
— Не сдаю, — сказала Людмила.
Нина Петровна посмотрела на неё, хотела ещё что-то сказать, но промолчала. Людмила тоже промолчала. Вернулась в дом, села за стол. Руки потянулись к телефону, но звонить Денису не стала. Не была готова. Одно дело — подруга. И совсем другое — такси, сумки, шестнадцать кубов воды.
Она ведь не хотела ссориться. Денис после развода был как обожжённый: любое слово — в штыки, любой вопрос — как обвинение. Людмила привыкла обходить его, как стол с острым углом. Передвинуть можно — но будет шум. А шума не хотелось. Если честно, ей было хорошо от того, что сын рядом. Что не одна в доме. Что утром слышно, как внизу хлопает дверь и заводится газель. Шесть лет засыпала в пустом доме. И теперь, когда внизу кто-то жил, — пусть даже непонятно кто, — она за это цеплялась.
А потом она увидела бельё.
На верёвке во дворе, которую Людмила натягивала между яблоней и столбом, висели чужие вещи. Два полотенца — серое и жёлтое, не её. Футболка женская, размер не Людмилин. Трикотажные штаны. Людмила стояла с тазом в руках и смотрела на чужое бельё, которое сохло в её дворе, на её верёвке. И ничего не сделала. Просто стояла и смотрела.
И вот тогда — тем утром, когда увидела двух женщин с чемоданами и кодовый замок на двери — всё наконец сложилось. Не красиво сложилось, не как пазл, а как-то разом навалилось: кроссовки, голоса, вода, бельё, слова Нины Петровны. И замок этот — четыре цифры, которых Людмила не знала, на двери собственного дома.
Вечером спустилась к Денису. Он был внизу, в бывшей бабушкиной гостиной, которую переделал под себя: диван, телевизор, зарядка от телефона на подоконнике. Занавесок бабушкиных не было — повесил жалюзи. Паласа тоже не было. Иконку убрал куда-то.
— Денис, что за люди живут внизу?
Он не стал отпираться. Видимо, понял — бессмысленно.
— Мам, ну мне же надо как-то на ноги вставать. — Сидел на диване, тёр лоб ладонью. — Три месяца после развода, нормальной работы нет. Газель на ремонте второй раз за осень, запчасти — сама знаешь почём. Алименты Кристина каждый месяц трясёт, а Варьку видеть не даёт. Мне что, сдохнуть?
— Ты поселил чужих людей в мой дом.
— В бабушкин дом. Комнаты стояли пустые. Ты туда банки таскала. — Поднял голову. — Тебе-то что, ты наверху живёшь. Тебе вообще не мешает.
— Мне квитанция пришла за воду, — сказала Людмила. — Шестнадцать кубов. Я столько за два месяца не трачу.
— Ну хочешь, за воду отдам? — Денис полез за телефоном, потыкал. — Вот, кину две тысячи прямо сейчас. Хватит?
Две тысячи. Как будто дело в коммуналке, а не в том, что в её доме живут люди, которых она не звала, не знает по имени. Он перевёл всё в арифметику — и Людмила на секунду почувствовала, что это она придирается по мелочи.
— Денис, сколько человек там живёт?
— Три. Три девчонки, на складе работают за Кольцевой. Нормальные, тихие, сами убирают, ничего не ломают.
— И сколько берёшь?
Помолчал.
— По пять.
Пятнадцать тысяч в месяц. За три комнаты в её доме, на её земле, за её отопление, воду и свет. Людмила прикинула: за свет зимой выходит четыре-пять тысяч, за воду — полторы-две, газ — ещё пять. Денис собирал пятнадцать и не платил ни копейки за содержание.
— Я думал, ты поймёшь, — сказал он. — Кто, если не мать. Мне сейчас тяжелее, чем тебе. У тебя хоть работа стабильная, а я перебиваюсь. Ты хочешь, чтобы я алименты не платил? Чтобы Кристина в суд подала? Чтобы Варька думала, что отец — тряпка?
Он говорил негромко, без крика, глядя в пол. И Людмила видела, как ему стыдно — но стыд сидел где-то рядом с обидой, и обида перебивала. Он не считал, что делает что-то плохое. Он правда думал, что имеет право. Что дом — общий, мать — это тыл, пустые комнаты — ничьи комнаты.
— Ты же сама говорила, — добавил он. — «Дом большой, зачем мне одной столько». Вот я и нашёл, зачем.
Людмила вышла молча. Поднялась к себе — двадцать четыре ступеньки, колени привычно хрустнули на восемнадцатой. Закрыла дверь, села на кухне и минут десять сидела, не шевелясь. Даже чайник не включила.
Татьяна позвонила на следующий день. Людмила даже не удивилась — значит, Денис уже нажаловался тётке. Татьяна начала издалека, голосом мягким, поучительным — так она всегда разговаривала, когда считала, что лучше знает:
— Люд, ну ты чего? Зачем парня трепать начала?
— Тань, он чужих людей поселил в мой дом. Без спроса.
— Да каких чужих, там работницы обычные, тихие. Он же не бандитов привёл. Заработать хочет — что плохого? Комнаты бабушкины — кому они нужны? Витя бы не одобрил, что ты с Дениской так.
Витя. Она всегда так — доставала покойного мужа как козырную карту. Людмила стиснула зубы.
— Тань, Витя этот дом строил. Для нас. Не для того, чтобы Денис по комнатам сдавал.
— Ну а для чего? Чтобы пустым стоял? — Татьяна хмыкнула. — Люд, ну пойми ты по-человечески: парню после развода хуже некуда, дочку забрали, работы нет, а тут три комнаты стоят, пылятся. Что тебе, жалко?
— Мне не жалко. Мне обидно, что не спросили.
— Ну побоялся. Думал, откажешь. Я ему говорила — поговори с матерью нормально. Но ты ж знаешь Дениса, он не умеет. Весь в Витю — сделает, а потом думает.
Людмила положила трубку и сидела, слушала, как внизу кто-то включил воду. Звук отчётливый — трубы в доме старые, когда внизу открывают кран, наверху гудит. Раньше этот гул был привычный — свекровь вставала в шесть и набирала чайник. Теперь гудело в разное время: утром, днём, поздно вечером. Чужие люди пользовались водой, и каждый литр шёл на её счётчик.
В тот же день вечером, когда Дениса не было — уехал куда-то на газели — Людмила увидела его ноутбук на диване внизу. Зашла через внутреннюю дверь между этажами — Денис почему-то не запер, забыл, видно. Ноутбук открыт, экран не погас. Страница объявлений, вкладка «Мои объявления».
Людмила прочитала.
«Сдаются комнаты в частном доме. Тихий район, рядом остановка, до склада 15 минут на маршрутке. Три комнаты, душ, туалет. Хозяйка на месте — поможет, если что».
Она перечитала последнюю строку три раза. «Хозяйка на месте — поможет, если что». Это про неё. Денис вписал мать в объявление. Не как хозяйку дома — как обслугу при комнатах. Бонус к жилью. Если труба потечёт, свет вырубится — обращайтесь, хозяйка наверху, она разберётся.
Людмила закрыла ноутбук и поднялась к себе. Хотела позвонить Сергею, младшему. Но знала, что он скажет. Сергей жил в областном центре, приезжал раз в три месяца, звонил по воскресеньям. Когда рассказала ему про Дениса — ещё до жиличек — Сергей вздохнул: «Мам, ну сами разберётесь, я далеко. Если что — я на твоей стороне, но лезть не буду». Он всегда так. На словах — за мать. На деле — в стороне.
Не позвонила. Легла, потому что утром опять на смену.
Ночь. Третий час. Людмила провалилась в сон часа полтора назад — после двенадцатичасовой в стационаре, после шести капельниц, четырнадцати уколов и одного деда из шестой палаты, который вцепился ей в руку и не отпускал, пока не расскажет про внуков.
Стук в дверь.
Не в нижнюю — в верхнюю. В её.
Людмила села в кровати, не сразу поняла, где находится. Стук повторился — осторожный, но настырный.
Встала, накинула халат, прошла по коридору. Открыла.
На пороге — женщина лет тридцати пяти, в домашних штанах и футболке, волосы мокрые, на ногах резиновые шлёпки. Людмила в жизни её не видела.
— Простите, пожалуйста, — сказала женщина. — Вода в душе не идёт. Совсем. Денис написал — если что, обращайтесь к хозяйке, она наверху.
Людмила стояла в халате, в три часа ночи, на пороге собственного дома. И чужой человек просил её починить душ. По инструкции её сына. Обращайтесь к хозяйке.
— Он так и написал? — спросила Людмила.
— Ну да, в чате нашем, где мы по аренде общаемся. У них там группа.
У них группа. Денис завёл групповой чат с жилицами. Он там — арендодатель, они — клиенты. А Людмила — сервисная служба. Целая система. В её доме.
— Воду я не починю, — сказала Людмила. — Давление падает по ночам. Дом строили — внизу жил один человек. Трубы на четверых не рассчитаны.
Женщина кивнула, извинилась, ушла. Людмила закрыла дверь. Легла. Не заснула до утра.
Утром не пошла на смену — позвонила, поменялась с Галиной. Спустилась вниз в семь тридцать. Денис был на кухне бабушкиной половины, грел что-то в микроволновке.
— Мне ночью стучали в дверь, — сказала Людмила с порога.
— Кто?
— Жиличка твоя. Говорит — вода не идёт, Денис написал, обращайтесь к хозяйке.
Отвернулся к микроволновке.
— Ну, я не так написал. Я написал, что если проблемы — можно наверх постучать.
— Денис.
— Что?
— У тебя неделя. Или жильцы уезжают — или ты.
Повернулся. Лицо растерянное — но не как тогда, когда приехал после развода. Не раздавленное. Злое.
— Ты чего, мать, меня на улицу?
— Я тебя пустила жить. Жить — а не зарабатывать на мне.
— Я на тебе не зарабатываю! Я на комнатах, которые пустые стояли два года!
— Это мои комнаты. Мой дом. Мой счётчик. Мой участок. Мои трубы, которые на одного человека, а ты четверых запихал. Неделя.
— Да куда я пойду?!
— К Татьяне. Она считает, что тебе надо помогать, — пусть и помогает.
Денис стоял, сжав кулаки. Потом развернулся и вышел. Хлопнул нижней дверью — той, на которой висел его кодовый замок.
Людмила поднялась к себе. Руки делали привычное — чайник, кружка, сахар две ложки. Победительницей себя не чувствовала. Чувствовала себя так, будто зуб вырвала без наркоза: больно, но гнить дальше было бы хуже.
Неделя прошла странно. Жилички стали уезжать — по одной, молча, с теми же дорожными сумками. Людмила видела из окон: вызывали такси, грузились, уезжали. Ни одна не поднялась попрощаться. Они ведь не были виноваты — обычные женщины, приехали работать, им сказали, что сдаётся. Одна — та самая, ночная — встретилась у калитки, посмотрела коротко:
— Вы не думайте, мы не хотели беспокоить. Не знали, что Денис не согласовал.
Людмила кивнула. Что тут скажешь.
К концу недели нижний этаж опустел. А в субботу Людмила услышала, как внизу двигают мебель. Спустилась — Денис складывал вещи. Спортивная сумка, два пакета, ноутбук в рюкзаке. На неё не смотрел.
— К Татьяне? — спросила Людмила.
Не ответил. Вытащил сумки на крыльцо, закинул в газель. Вернулся за рюкзаком. В дверях остановился, но не обернулся.
— Ты потом поймёшь, что неправа, — сказал он.
И уехал.
Людмила стояла во дворе и слушала, как газель рычит на повороте. Потом звук растаял, и стало тихо. Тише, чем было раньше. Как в первые месяцы после Вити — дом был, а жизни в нём не было.
Вернулась и спустилась на первый этаж. Прошла по комнатам медленно, как по чужой квартире. Бабушкиных занавесок не было — Денис снял ещё когда заезжал. Палас зелёный лежал свёрнутым в углу прихожей. Иконка Казанской пропала — может, Денис забрал, может, выбросил, а может, жилички куда-то засунули. На стенах — следы от гвоздей, где висели бабушкины фотографии.
Пахло чужим. Не грязным, не плохим — просто чужим. Чужим мылом, чужими вещами, чужой жизнью, которая прошла через комнаты и ушла, оставив только этот запах.
Людмила открыла все форточки. Постояла в бабушкиной угловой — той самой, где Капитолина Ивановна умерла, — и подумала, что бы свекровь сказала. Капитолина Ивановна была жёсткая, справедливая. Сказала бы: «Правильно. И раньше надо было».
Или не сказала бы. Всё-таки внук.
Людмила вышла к нижней двери. Кодовый замок ещё висел — Денис не снял. Четыре цифры: четыре, пять, семь, ноль. Людмила крутанула колёсики, сбила код. Подцепила дужку — не поддаётся, нужен правильный код. Сходила наверх за плоскогубцами, вернулась, вывернула петлю из двери вместе с шурупами. Замок упал на крыльцо. Дешёвый, китайский, рублей за пятьсот из хозяйственного на Мичурина.
В кладовке наверху, в жестяной коробке из-под печенья, лежали запасные ключи от всего дома. Людмила перебрала связку, нашла — старый навесной замок, тяжёлый, с круглым ключом. Ещё свекровь вешала. Спустилась, продела дужку в петли, защёлкнула. Повернула ключ. Замок закрылся с коротким сухим щелчком.
Подёргала — держит.
Закрыла дверь. Убрала ключ в карман. Подняла Денисов кодовый замок с крыльца, положила на перила — потом выбросит.
Поднялась наверх. Двадцать четыре ступеньки, восемнадцатая — привычный хруст в колене.
Вошла к себе. Сняла тапки. Включила чайник.