Зима-Лето

Когда в ленте в сто пятый раз всплыл «новый Галкин» — я не выдержал. Потому что ну камон. Мужику полтинник. А он выглядит как Райан Гослинг в молодости. Если вы пропустили: в начале 2026-го Галкин начал выкладывать фотки, от которых интернет натурально сломался. Борода, скулы как у супергероя, кожанка, Нью-Йорк. 528 тысяч лайков на один пост. Зумеры, которые раньше знали его как «ну этот, муж Пугачёвой», внезапно записали его в краши. Кто-то окрестил «Максим Pro Max». Стилисты пишут — «прайм-эра»...

Людмила стояла посреди кухни с тазиком в руках и считала: третий раз за эту весну. Труба за стеной опять хлестала, Сергей опять обещал вызвать сантехника, а на счету до зарплаты оставалось четыре тысячи двести рублей. На сантехника не хватало. - Серёж, там опять потекло, - крикнула она в комнату, откуда доносился звук телевизора. - Подставь тазик, я сейчас, - ответил муж таким тоном, будто она ему сообщила прогноз на завтра. Людмила тазик уже подставила, потому что ждать Сергея означало залить весь пол...

Марина стояла в салоне связи на Комсомольском проспекте, держала в руках коробку со смартфоном и чувствовала себя так, будто покупает не телефон, а гранату. Консультант, мальчик лет двадцати, уже третий раз спрашивал, нужен ли чехол, а она всё не могла оторвать взгляд от ценника: девятнадцать тысяч девятьсот. Для пенсионера — телефон. Для неё — две недели без нормальных продуктов. — Возьмите плёнку на экран, — сказал мальчик. — Если пожилой человек будет пользоваться, они обычно пальцами сильно давят...

Я разделывал свиную шею на кухне, когда Наташа вошла и сказала, что беременна. Нож соскользнул, и я располосовал себе подушечку указательного пальца. Кровь на доску, на мясо, на фартук. Замотал руку полотенцем и повернулся к ней. - Повтори. - Я беременна, Серёжа. Восемь недель. Восемь недель. Я стал считать. Восемь недель назад она была на Бали. На ретрите за сто восемьдесят тысяч, где тётки за пятьдесят учатся «раскрывать женственность» и «дышать маткой». Я эти сто восемьдесят тысяч отдал без звука,...

Котлеты шипели, масло стреляло по стенкам сковородки, и именно в этот момент телефон завибрировал в руке. На экране — смс-уведомление о списании сорока двух тысяч по кредиту. Марина машинально пролистала вниз — и остановилась. ВКонтакте. Свежий пост Светки. С экрана смотрел совершенно гладкий, без единой морщины лоб лучшей подруги на фоне бирюзовой воды бассейна элитного отеля в Дубае. Снизу красовалась надпись жирным шрифтом: «В ресурсе после тяжёлого года». Марина машинально убавила огонь под плитой...

Отец позвонил в половину второго. Я лежал под раковиной на кухне — менял прокладку на кране, потёкшую ещё неделю назад. Телефон на краю ванны, схватил мокрой рукой, чуть не уронил. — Серёга, мы с Людой на Казанском. Едем к тебе. Я так и остался на полу с разводным ключом. — Какой Людой, пап? — Ну, Люда. Я же говорил тебе про Люду. Не говорил. Ни разу. Мы последний раз виделись на Пасху: он приехал один, привёз банку варенья из крыжовника, посмотрел футбол, уехал. Никакой Люды. — Пап, у нас двушка...

Я прижимал коленом лист профнастила на крыше сарая, в зубах саморез, в руке шуруповёрт, когда снизу заорал сосед Семёныч: — Серёга, слезай! К вам тут новый хозяин приехал. Лысый тип на белой Камри вокруг забора ходит, как будто уже всё его. Я сперва подумал, Семёныч с утра уже поддал и несёт чушь. Но глянул вниз — у нашей калитки и правда стоит гладкий мужчина в бежевом пальто, в идеально чистых кроссовках, и тычет пальцем в столб: — Здесь менять надо. И замок сразу нормальный поставить. Я с лестницы слез так, что чуть ногу не подвернул...

Ручка скользит в пальцах, синяя паста мажет край листа. Паша наклоняется так близко, что у Зои Петровны начинает гудеть в голове. — Мам, да подпиши ты спокойно. Люди ждут. Сотрудница МФЦ поднимает глаза поверх очков. — Дарение между близкими родственниками. Паспорт, СНИЛС, заявление. Всё проверили. Подпись здесь и здесь. Зоя Петровна вытирает пальцы о платок, хотя они и так сухие. — Паша, может, не сегодня? — А когда? Когда эти, прости господи, с бумажками снова придут? Ты же сама вчера плакала. Я тебе говорю: на меня оформим, я закрою долги, и никто нас больше дёргать не станет...

Поварёшка в руке, борщ на плите, и тот же вопрос, что вчера, и неделю назад, и десять лет назад. Наташа и сама не знала, зачем каждый раз спрашивает мужа, что на ужин. Ответ-то один. — Ну, ты сама реши, тебе виднее. Виктор так говорил про всё. Про ужин, про отпуск, про диван, про то, в какую школу отдавать дочь восемнадцать лет назад, и про то, что делать с дачей, которую продали прошлым летом за полтора миллиона. С дачей вышла история отдельная. Участок достался от Наташиных родителей — она и решала, продавать или нет...

Десять килограммов плиточного клея в левой руке, а из спальни — голос моего лучшего друга Серёги. — Да расслабься, он в строительный часа на два уехал, пока там профиль для гипсокартона выберет, пока в очереди отстоит… А потом — Ленкин смешок. Она так всегда смеялась, когда мы с ней комедии по вечерам смотрели. Я опустил пакет на пол. Не бросил, а именно опустил — чтобы пыль не поднялась на ламинат, который я сам вчера до двух ночи укладывал. Разуваться не стал. Прямо в грязных кроссовках прошёл по коридору...

Из динамика телефона на всю кухню орал голос её собственного мужа — плоский, чужой. Ольга тёрла губкой пятно от соевого соуса на столешнице и не могла остановиться. — Вы посмотрите на этого начальника склада, — вещал с экрана Вадим, размахивая вилкой с наколотой сосиской. — Сам два слова по-русски связать не может, а коренному москвичу указывает, как коробки ставить. Я в этом городе родился, а он тут кто? Ольга смотрела на экран и не узнавала собственную кухню. В реальности засаленные обои с жёлтыми разводами от труб не так бросались в глаза...

Пакет с гречкой режет Марине пальцы — ручка тонкая, дешёвая, а в пакете ещё и бутылка масла. Она разувается в прихожей, одной ногой в тапке, второй в сапоге, и слышит чужие каблуки. Не её каблуки. Дверь за спиной хлопает не так, как обычно. Олег заходит не один. Марина поднимает глаза и видит женщину. Лет двадцать семь, может, тридцать, но у Марины язык не поворачивается сказать иначе, чем «девочка». Куртка светлая, сумка крохотная, как будто не в магазин, а на фотосессию. И взгляд оценивающий. Как у риэлтора, который сейчас скажет: «Ой, тут всё под снос»...