Зима-Лето

— Юль, ну это наш ребёнок, фамилия наша, кровь наша. А ты так, родила. Спасибо тебе, конечно. Юля поставила бокал с морсом на скатерть. Тихо, ровно, на свободное место между салатницей и тарелкой с заливным. За столом в трёшке на Верхних Печёрах сидели пятнадцать человек — крёстные, её родители, сёстры свекрови, племянница-подросток, муж Артём с красным от духоты лицом. Крестины Полины, час дня, суббота. Галина Ивановна стояла с рюмкой наливки в полный рост, в кримпленовой блузке цвета фуксии, на пухлых пальцах — три массивных золотых кольца...

— Свет, ну ты чего застряла? Опаздываю же на регистрацию! Светлана включила поворотник, выехала на полосу к терминалу. Андрей сидел рядом, листал телефон, постукивал по экрану ногтем. До вылета в Москву оставалось полтора часа, до «конференции по бьюти-индустрии» — тоже. — Чемодан сам достанешь, — сказала Светлана. — У меня в десять салон на Ново-Садовой, я опаздываю. — Да достану, достану, — он чмокнул её в щёку. Губы холодные, без слюны, как штамп в паспорте. — Через четыре дня встречай. Соскучусь...

— Девонька, мне бы помочь, я очков забыла, а тут писать надо. Марина подняла глаза от телефона. Через два стула от неё в зале МФЦ на ВИЗе сидела старушка в кримпленовой блузке в крупный горох, с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах. На коленях — клеёнчатый пакет «Магнит» с торчащей палкой сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке. Электронное табло пиликнуло, выбросило номер «А-218». Марина была «А-227», переоформляла ОСАГО. — Что заполнить-то? — спросила Марина и подсела ближе. Старушка сунула ей в руки потрёпанный паспорт и какой-то бланк с галочками...

— Мам, на майские поживёшь у Лены, у нас ремонт. Тамара Сергеевна поправила гипс на правой руке. Сын стоял в дверях её квартиры в Пионерском, в кроссовках, не разуваясь, как будто заскочил на минуту. За окном — серый екатеринбургский апрель, мокрый асфальт, голые тополя. — У меня же ремонт, Антош. Стояк меняют. — Ну вот именно. К Лене и поедешь. Я договорился. Договорился. Не спросил — договорился. Тамара Сергеевна посмотрела на свою сумку, заранее собранную на тумбочке — она думала, поедет к племяннице в Берёзовский, та сама звонила, звала...

— Без меня внука не отдам! Совсем умом тронулась — мать в больнице, а она ребёнка трясёт! Марина опустила пакет с яблоками на пол прихожей. Шестой этаж хрущёвки в Уралмаше, дверь нараспашку, в проёме — Лидия Андреевна в халате с маками, ноги в войлочных тапках на босу ногу. За её плечом, в комнате, мелькнула макушка Тёмы. — Здравствуйте, Лидия Андреевна, — сказала Марина. — Я за сыном. — А я тебе не отдам. Куда ты его повезёшь — швы ещё не сняли, по тебе же видно, что еле стоишь. Заходи давай, не на лестничной клетке же разговаривать...

— Ну поздравляю. Хорошо устроилась. Раиса Дмитриевна встала, не глядя на Ольгу, и прикрыла за собой дверь нотариальной конторы — тихо, как закрывают холодильник на чужой кухне. Нотариус кашлянул и перевернул лист. Ольга сидела на стуле напротив, держа на коленях сумку с лекарствами для сына, и смотрела в окно на серую Звездинку, по которой шёл троллейбус с рекламой «Магнита». — Продолжим, — сказал нотариус. — Здесь подпись матери несовершеннолетнего наследника. Ольга расписалась. Ручка была тяжёлая, с золотой полоской — нотариальная, для важных бумаг...

Анна выдернула из сумки скетчбук, чтобы он не примялся под лямкой, и в эту секунду Тамара Аркадьевна сошла с крыльца — с корзиной мёрзлых яблок наперевес. Объятие получилось длинным. Анна стояла, чуть отвернув плечо со скетчбуком, и смотрела поверх свекровиного воротника на машину, у которой Игорь всё ещё разговаривал с кем-то по телефону, не глядя на дом. — Анечка, ну ты же замёрзнешь сейчас. Идём, идём, у меня и блины, и рыбка из фольги, и Игорёша мне обещал, что вы хоть в этот раз нормально доедете...

На косяке у входа синела жирная цифра **2**, от неё ещё пахло маркером. На табуретке рядом лежала лазерная рулетка, в дальней комнате что-то щёлкало и звякало по стене. Нина так и застыла в прихожей с папкой из МФЦ под мышкой — руки у неё были заняты пакетом с продуктами из «Пятёрочки». Из дальней комнаты вышла Ирина, сестра Серёжи, отряхнула ладони друг о друга и сказала так буднично, будто речь шла о старом ковре: — Ты жила в этом доме бесплатно — теперь плати за комнаты. Нина даже не сразу поняла, что именно резануло сильнее: «бесплатно» или «комнаты»...

Фартук в жёлтых подсолнухах Валентина Петровна затянула Свете на талии раньше, чем та успела поставить на стол коробку с тортом. В прихожей уже звенел звонок, кто-то из гостей топтался у двери, а свекровь даже не спросила, раздеться ей сначала или нет. — На кухню, Света, помоги бабушке. Гости сейчас зайдут. На кухне у стола сидела Нина Ивановна — мать Валентины Петровны, Олегова бабушка. У неё сегодня был семьдесят пятый день рождения, а она чистила яйца тонким ножом и складывала белки в миску, будто собралась не гостей принимать, а дорабатывать чужую смену...

Костя поставил рюкзак на пол. Не бросил, как обычно, прямо с порога в угол — а поставил. Ровно, аккуратно, будто чужую вещь принёс. И остался стоять в коридоре, не разуваясь. Нина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. — Ты чего застыл? Он поднял голову. Лицо красное, скулы стянуты, подбородок дёргается — вот-вот. — Мам. Тётя Оля сегодня приходила к Ирине Павловне. Прямо в школу. При мне. Нина не сразу поняла. То есть слова-то дошли, но мозг их не собрал. Как будто каждое слово по отдельности понятно, а вместе — не складывается...

Людмила увидела их ещё от калитки. Две тётки с дорожными сумками стояли у нижнего входа, в одинаковых стёганках, одна говорила по телефону. Голос спокойный, деловой — как в гостинице на ресепшене: — Да, мы приехали. Код четыре-пять-семь-ноль, Денис написал. Людмила остановилась с ключами в руке. Смена была двенадцатичасовая, ноги гудели, хотелось только снять кроссовки и лечь. А тут две незнакомые женщины с чемоданами набирают код на двери её дома. На двери первого этажа висел кодовый замок. Чёрный, с четырьмя колёсиками...

Девяносто пять тысяч четыреста. Вера смотрела на экран телефона и шевелила губами. Автобус стоял на стоянке у школы, дети давно вышли, салон пустой, на полу — раздавленная коробка от сока и чья-то варежка. Осталось двадцать четыре шестьсот. В субботу — мойка двух автобусов, это ещё четыре тысячи. На следующей неделе обещали дать третий, если Палыч опять уйдёт на больничный. Если в декабре ничего не вылезет — к январю хватит. Должно хватить. Она повторяла это себе каждый вечер, как молитву, и каждый вечер не верила до конца...