Я стоял в ритуальном зале с хозяйственным пакетом в руке — внутри тапочки белые, которые мать при жизни сама себе купила и в шкаф убрала. Семьдесят два года, а тапочки заранее. Похоронщик сказал — не те, нужны на размер больше, ноги у покойных отекают. И вот я стою, торгуюсь за тапочки и думаю: мать, ну ты даёшь, даже тут подгадила с размером.
Ушла она быстро. Утром позвонила — давление, голова раскалывается. Я ей: вызови скорую. Она: да ладно, капотенчик под язык, полежу. В обед перезвонил — не берёт. Поехал, дверь открыл своим ключом. Она на полу в коридоре, телефон рядом, на экране набранный номер — мой. Не успела нажать.
Скорая приехала через сорок минут, но это уже было как вызвать электрика в сгоревший дом. Констатировали. Сосуд в голове лопнул, мгновенно. Я кивал и подписывал бумаги, а в голове одно: она же утром сказала «давление», а я не поехал сразу. Сказал «вызови скорую». Как будто мать когда-нибудь вызывала скорую. Она и зубы лечила через «потерплю».
Похороны я организовал за два дня. Сто сорок тысяч на всё — гроб, венки, место на кладбище рядом с отцом, автобус, зал на поминки. Жена Ленка помогала — обзванивала родню, заказала кутью в кафе «Берёзка» на Пролетарской. Я ей был благодарен. Тогда ещё был.
На похороны приехали все. Брат Серёга из Тулы, двоюродная сестра из Калуги, соседка баба Зина, которая с матерью тридцать лет через стенку жила. И Ленкина родня — тёща, тесть и сестра жены Валентина с мужем Геной. Валентина — это отдельная история. Голос как у прапорщика на плацу, и к сорока пяти годам ни одного события не пропустила, чтобы не устроить цирк. На нашей свадьбе упала в торт. На крестинах старшего Димки перепутала молитву и зачитала что-то из «Гарри Поттера». Не вру.
На кладбище — речи, земля, комья на крышку. Глухой звук, от которого хочется зажмуриться.
Поминки — в «Берёзке». Зал на тридцать человек, столы буквой П. Водка «Пшеничная», потому что мать всегда говорила — от неё хотя бы голова не болит. Сели, помянули, выпили не чокаясь.
К третьему часу народ расслабился. Это всегда так — сначала тишина, потом кто-то вспоминает смешное, потом начинают про жизнь, про цены, про детей. Нормально. Мать бы не обиделась.
Я сидел в торце, ковырял рис вилкой. Серёга рядом — молча пил, он в отца пошёл. Ленка через два стула разговаривала с тёщей, что-то про Димкин институт. Димке двадцать, учится в Политехе на третьем курсе, бюджет. Младший, Ванька, — пятнадцать, в школе. Два пацана. Моя гордость. Так я думал.
Валентина сидела напротив и к третьему часу была уже хорошая. Лицо красное, голос на два тона громче, чем надо. Гена, её муж, дёргал за рукав — она отмахивалась. Гена — мужик тихий, работает кладовщиком на складе, ездит на «Гранте», жену терпит, потому что квартира её.
И вот Валентина наливает себе пятую, поднимает стакан и начинает:
— Царствие небесное Нине Петровне. Хорошая была женщина. Всю жизнь одна, сыновей подняла. И Димочку любила, хоть и знала ведь...
И осеклась. На полуслове.
Я поднял глаза от тарелки.
— Что знала?
Валентина замерла со стаканом. Гена побелел. Ленка — я видел краем глаза — перестала жевать.
— Да нет, я чего, — Валентина замахала рукой, — я про другое, что Димку любила, как все бабушки, ну...
— Валь, — говорю тихо, — «хоть и знала». Что знала?
Все замолчали. Кроме Серёги. Серёга смотрел на Валентину так, будто прикидывал расстояние.
— Валя, закройся, — это Ленка. Голос ровный, но руки вцепились в салфетку.
— А чего я? Чего я-то? Двадцать лет все молчат, а я чего?
— Про что, Валентина? — я уже встал.
Гена потянул жену за локоть. Она вырвалась.
— Да все знают, Андрей. Все, кроме тебя. Димка — не твой. Ленка залетела от Кости Ермолина ещё до свадьбы. Мать твоя знала с самого начала. Потому и не любила Ленку. Потому и на Димку смотрела по-другому.
Вот так это прозвучало. Не в кино, не в книжке — на поминках, в кафе «Берёзка», между остывшей кутьёй и пластиковыми стаканами с водкой.
Я сел обратно. Взял свой стакан, выпил. Поставил.
— Лен, это правда?
Она молчала секунд десять. Потом:
— Поговорим дома.
И это «поговорим дома» было хуже любого «да». Потому что если бы враньё — она бы так и сказала. Кинула бы в Валентину тарелкой. Закричала бы. А она сказала «поговорим дома». Как будто забыла плиту выключить и не хочет при гостях обсуждать.
Домой ехали молча. Я за рулём «Камри» двенадцатого года — купил три года назад за девятьсот тысяч, вложил ещё сто пятьдесят в ремонт. Вёл и думал: вот этот руль я держу теми же руками, которыми двадцать лет назад первый раз взял Димку в роддоме. Красный, сморщенный, орал. Я думал — мой. У него мои глаза, говорила Ленка. Карие. У Ленки карие. У меня карие. У половины страны карие.
Дома Ленка пошла на кухню, поставила чайник. Как будто чай что-то решит.
— Сядь, — говорю.
Села. Руки на столе, смотрит на клеёнку. Мать подарила эту скатерть на новоселье, когда мы в двушку на Мичурина переехали. Мы эту квартиру десять лет тянули — ипотека в Сбере, два миллиона, каждый месяц по двадцать пять тысяч. Я тогда работал на «Электроприборе» наладчиком ЧПУ, зарплата шестьдесят пять. Потом перешёл на «СтройМонтаж», стал бригадиром, восемьдесят пять выходит с переработками. Ленка работала в детском саду воспитателем — тридцать две тысячи. Квартиру закрыли год назад. Последний платёж я перечислил через приложение Сбера и сказал Ленке: всё, свободны. Она ответила: давай новую машину.
— Говори, — сказал я.
Она начала тихо, без слёз. Вот это и убило — не плакала, не каялась. Говорила, как отчёт читала.
— Костя был до тебя. Мы встречались три месяца. Потом он уехал в Питер на заработки. Я узнала, что беременна. Позвонила — он сказал, что не готов. Через неделю познакомилась с тобой. Ты предложил встречаться. Через месяц сделал предложение. Я не стала говорить.
— Двадцать лет.
— Да.
Я встал, открыл холодильник, достал бутылку «Старого Мельника», открыл о край стола. Отпил.
— Мать знала?
— Она посчитала сроки. Спросила меня ещё до свадьбы. Я призналась.
— И молчала?
— Сказала: раз ты любишь — пусть будет так. Мужику лучше не знать.
Вот это — второй удар. Мать. Которую я похоронил сегодня. Которая учила, что врать нельзя, что на обмане дом не стоит. Она знала двадцать лет. Решила за меня. Смотрела, как я ращу чужого ребёнка, и молчала. Может, потому и не любила Ленку — не могла простить, что та сделала из неё соучастницу.
— А Костя знает, что у него сын?
— Не знаю. Мы не общались.
— Ну ё-моё, Лена. Ты двадцать лет мне в глаза смотрела.
Она подняла глаза:
— Андрей, а что бы изменилось? Ты его вырастил. Он тебя папой зовёт. Какая разница, чья кровь? Я тебя не обманывала — я тебя берегла.
Двадцать лет вранья — и это «берегла». Это как если бы тебе продали машину с перебитым VIN-номером и сказали: мы тебя берегли от лишних переживаний.
Я не стал орать. Встал, взял куртку, ключи и вышел. Сел в «Камри», поехал. Оказался у матери. Однушка на Гагарина, хрущёвка, потолки два пятьдесят. Запах валерьянки, старые обои. На стене в коридоре — фотографии. Я, Серёга, мать с отцом. И Димка — маленький, лет пять, в панамке, смеётся.
Смотрел на фото и искал Костю Ермолина. Нос? Может быть. Лоб? Материн. Подбородок? Когда начинаешь искать — находишь всё что угодно.
Позвонил Серёге. Он уже в Туле, но трубку взял.
— Ты знал?
Пауза.
— Догадывался. Мать один раз, когда болела, сказала что-то. Но я решил — бредит от таблеток.
Я повесил трубку. Все вокруг оказались умнее и заботливее. Все берегли. Один я ходил как пёс, который сторожит дом, а в доме давно чужие.
На следующий день поехал в «Инвитро». Тест на отцовство, тринадцать тысяч рублей, результат через десять рабочих дней. Позвонил Димке — приезжай, надо кое-что. Он приехал через два часа. Двадцать лет, высокий, худой, в очках — близорукий с десяти, минус четыре. У меня зрение единица. У Ленки тоже. Раньше думал — бывает, генетика. Теперь думал по-другому.
— Пап, зачем?
— Надо. Потом объясню.
Не стал спорить. Открыл рот, дал мазнуть палочкой по щеке. Я сделал то же. Заплатил. Вышли.
— Это из-за бабушки? Тебе плохо?
— Нормально. Поезжай учись.
Он уехал на маршрутке. Я сел в машину и десять минут сидел, не заводя двигатель.
Десять дней — это много. Я ходил на работу, ставил перегородки из гипсокартона на объекте — трёшка в новостройке на Королёва, хозяин-москвич, сдавать будет. Ребята спрашивали — Андреич, чего смурной? Мать, говорю. Кивали, не лезли. Мужики на стройке лишних вопросов не задают.
Дома с Ленкой — через «передай соль» и «забери Ваньку из секции». Она один раз попыталась:
— Андрей, давай поговорим нормально.
— Когда результат придёт.
— Какой результат?
— ДНК.
Побелела. Но промолчала. Знала, какой будет результат.
Спал на диване в зале. Ванька спросил — пап, ты чего? Спина, говорю, жёстче надо. Пятнадцать лет — в этом возрасте всё просто. Спина так спина.
Результат пришёл на почту. Открыл на телефоне, сидя в бытовке на объекте. Рядом Саня-плиточник жевал шаурму, запах чесночного соуса мешался с цементной пылью.
«Предполагаемый отец исключен. Совпадение аллелей — 0 из 16 исследованных локусов.»
Не «маловероятно». Не «под вопросом». Исключён. Полностью. Ни одного совпадения из шестнадцати.
Саня посмотрел на меня:
— Андреич, ты белый весь. Скорую?
— Нет. Шаурму доедай, остынет.
Убрал телефон, надел перчатки и пошёл резать профиль. Восемь часов резал, крутил, ставил. Руки делали, голова не работала. Бригадир из меня в тот день вышел идеальный — молчаливый и злой.
Вечером сел напротив жены. Положил телефон на стол экраном вверх.
— Исключён, — говорю. — Ни одного совпадения.
Она закрыла лицо руками. Посидела. Убрала — лицо сухое. Не плакала. Вот что бесило — она не плакала. Как будто внутри давно всё улеглось, все полочки расставлены. Двадцать лет ждала, что вскроется, и заранее отплакала.
— Расскажи мне про Костю Ермолина.
Рассказала. Парень из Курска, работал на шиномонтаже у нас в городе. Встречались три месяца. Ленке был двадцать один, ему двадцать четыре. Уехал в Питер, обещал вернуться — не вернулся. Потом я. Свадьба. Димка родился через шесть месяцев — я считал, что недоношенный. Три кило двести — для недоношенного крупноват, но врачи сказали «бывает», и я поверил. Потому что хотел верить.
— Где он сейчас?
— Не знаю. Написал в «Одноклассниках» лет восемь назад. Я не ответила.
— Двадцать лет я на эту семью работал. Квартиру тянул. Машину. Димке репетиторов по математике — семь тысяч в месяц, два года. Ваньке секцию по боксу — четыре пятьсот. Тебе шубу в «Снежной Королеве» за восемьдесят тысяч. Ты ещё сказала «дорого», а я сказал «заслужила».
— Ты хороший отец, — сказала она. — Лучший.
— Только не отец.
— Отец. По документам, по годам — отец. Димка другого не знает.
И тут:
— Ты просто не понимаешь, Андрей. Ты нужен был как стена. Надёжный, крепкий, всегда рядом. Но стену никто не благодарит. Стена просто стоит.
Стена просто стоит. Двадцать лет я был стеной. Функцией. Которая платит ипотеку, возит на дачу и не задаёт вопросов. А за стеной можно спрятать что угодно — хоть скелет, хоть Костю Ермолина с шиномонтажа.
В ту ночь не ушёл. В соседней комнате спал Ванька, а принимать решения после похорон и водки — путь к дурости. Лёг на диван и считал.
Квартира оформлена на меня, ипотеку платил я. Машина — моя. Мамина однушка — наследство пополам с Серёгой, но оформлять ещё полгода. Серёга сказал — забирай, тебе нужнее.
Димка — отдельный вопрос. Мне плевать на тест. Я учил этого пацана ездить на велосипеде на пустыре за гаражами. Я ему первый компьютер собрал из комплектующих с «Авито» — материнка, процессор, видяшка, корпус, три вечера по инструкции с ютуба. Я сидел с ним в приёмном покое, когда он в двенадцать лет сломал руку на турнике. Я — отец. Не Костя с шиномонтажа, который трубку не взял, когда Ленка позвонила.
Но жена — уже нет. Не потому что Димка не мой. А потому что двадцать лет она просыпалась рядом, говорила «люблю» — и каждый день выбирала враньё. Не один раз по молодости. Каждый день заново.
Через три дня поехал к адвокату. Артур, офис на Ленина, второй этаж над «Пятёрочкой». Рассказал всё. Он выслушал, покивал.
— Квартира куплена в браке — по закону совместно нажитое имущество, даже если платили только вы. Статья тридцать четыре Семейного кодекса. Жена имеет право на половину.
— И что делать?
— Мировое соглашение. Вы ей компенсацию — она отказывается от претензий на квартиру. Двушка на Мичурина стоит сейчас примерно четыре с половиной миллиона. Половина — два двести пятьдесят. Но у вас сильная позиция: ипотечные платежи шли с вашего счёта, жена получала тридцать две тысячи. Суд может учесть неравный вклад. Плюс обстоятельства с ДНК — это не влияет на раздел напрямую, но производит впечатление. Реально договориться на восемьсот — миллион.
— Мне не нужна война. Мне нужно, чтобы она ушла.
— Тогда предлагайте мировое.
Вечером сел с Ленкой за стол. Без злости, без крика. Факты.
— Лена, я подаю на развод. Квартира — мне. Я тебе даю девятьсот тысяч. Мамина квартира — пока наследство оформляю, можешь там пожить, полгода-год. Ванька — пусть сам решает. Димка — мой сын, от него не отказываюсь. Но ты и я — всё.
— А если не соглашусь?
— Суд. Тест ДНК, Валентина как свидетель и двадцать лет обмана. Не угрожаю. Объясняю расклад.
— Мне некуда идти.
— Мамина квартира. Однушка, да. Но жить можно.
— Ты хочешь забрать у меня детей?
— Я хочу забрать враньё. Детей не забираю.
Она заплакала. Наконец-то. И мне не стало легче. Вообще никак не стало.
— Я двадцать лет была хорошей женой.
— Хорошие жёны не врут двадцать лет.
— Я боялась тебя потерять.
— Ну вот и потеряла.
Развод оформили за два месяца. Ленка согласилась на мировое — девятьсот тысяч, мамина квартира временно, Ванька живёт со мной, видится с матерью когда хочет. Ванька, когда я ему сказал — не про ДНК, просто «мы расходимся», — посмотрел на меня:
— Пап, я с тобой. Но маму не брошу.
Пятнадцать лет, а говорит как взрослый.
С Димкой было сложнее. Приехал на выходных, сел на кухне, снял очки, протёр, надел. Привычка с детства — когда нервничает, трёт стёкла.
— Пап, я знаю. Мама рассказала.
— Что именно?
— Что ты не биологический.
Я кивнул.
— И что думаешь?
— Думаю, что мой отец — тот, кто собирал мне компьютер три вечера, а не тот, кто крутил гайки на шиномонтаже в Курске.
Я встал, подошёл и положил руку ему на плечо. Не обнял — мы не из обнимающихся. Просто рука на плечо. Он накрыл мою своей.
— Батя, не парься. Я никуда не денусь.
Батя. Не «папа», как обычно. «Батя». Пацан всё понял. И выбрал сам.
Ленка съехала через месяц. Три сумки, чемодан, два пакета из «Ленты» с посудой. Я помог загрузить в такси. Стояли у подъезда.
— Ты могла сказать правду в первый год. Я бы простил.
— Ты бы ушёл.
— Может быть. Но это было бы моё решение. А ты его у меня забрала.
Она села в жёлтую «Весту». Ткнула адрес в телефон. Гагарина, четырнадцать. Хрущёвка. Низкие потолки.
Дверь подъезда хлопнула за мной. Поднялся на третий этаж. Квартира тихая — Ванька в школе, Димка в общаге.
На кухне стоял Ленкин стакан с утренним чаем, недопитый. Пакетик присох к стенке. Я взял стакан, вылил, вымыл, поставил в сушилку.
Достал телефон. Удалил контакт «Жена». Набрал: «Лена — мать детей». Сохранил. Убрал телефон. Включил чайник.