Я стоял в «Детском мире» на Воронцовской с коробкой кроватки за двадцать две тысячи, когда позвонил Лёха.
— Серёг, тебе свидетельство на пацана пришло?
— Пришло. Три дня назад.
— Ты его читал?
— А чего его читать, я и так знаю — мальчик, три шестьсот.
— Графу «отец» читал?
Коробку я поставил на пол у кассы. Кассирша что-то спросила — не услышал. Вышел, сел в Камри, достал из бардачка копию. Я её с собой возил. Гордился, идиот.
Графа «отец». Фамилия — Дорохов. Имя — Андрей Игоревич.
Меня зовут Сергей Николаевич Панов.
С Наташкой мы сошлись пять лет назад. Мне — сорок три, ей — тридцать один. Я после первого развода жил один, работал бригадиром в конторе, которая делала ремонты в новостройках по югу Москвы. Зарплата — сто двадцать на руки, плюс левак, когда удавалось, ещё тридцать–сорок. Не олигарх, но откладывал.
Наташка — администратор в стоматологии на Каширке. Сорок пять тысяч оклад. Познакомились, когда я пришёл коронку ставить — на объекте стремянка сложилась, я подбородком об батарею, четвёрка сверху раскрошилась. Она записала меня к врачу, я её — в телефон.
Через полгода переехала ко мне. Двушка в Бирюлёво, шестьдесят два квадрата, купленная ещё до первого брака, когда квадрат стоил по пятьдесят тысяч. Сейчас тянет миллионов на десять. Мой дом. Мой ремонт. Мои руки.
Расписываться она не хотела. Говорила — зачем бумажка, мы же любим друг друга. Я не настаивал.
Когда забеременела, мне стукнуло сорок семь. Я обрадовался так, что вечером купил «Арарат» и два килограмма мяса на рёбрах, пожарил на чугунной сковородке — материнской, чёрной, двухкилограммовой — и сидел один на кухне, пока она спала. Сын. Или дочь. Неважно. Своё.
Возил её в клинику на Профсоюзной, платил за ведение беременности — шестьдесят пять тысяч пакет. На двадцатой неделе — мальчик.
Я начал готовить комнату. Из второй, где стоял мой верстак и полка с инструментами, надо было сделать детскую. Вынес верстак на балкон, инструменты — к Лёхе в гараж. Обои с медведями — восемь рулонов по тысяче двести. Потолок перекрасил. Плинтус заменил. Светильник — «Хофф», две семьсот. На пол положил пробку — тридцать две тысячи за материал, клал сам.
Наташка на тот момент уже не работала — с седьмого месяца на больничном. Пособие — двадцать три тысячи. Копит, говорила. Я не спрашивал на что.
А потом сказала — хочу рожать у мамы. Мама в Саратове. Роддом хороший, врач проверенный, подруга детства — акушерка.
— Серёж, ну ты сам подумай. Я рожу, окрепну — и через месяц-полтора вернёмся. А тут ты один, работа до девяти, кто мне стакан воды подаст?
Я мог бы сказать: возьму отпуск. Или: нанимай няню, деньги есть. Но она так смотрела, и аргументы звучали логично. Мама. Подруга. Роддом.
Сам отвёз на вокзал. Билет на поезд — три восемьсот, купе. Два чемодана, сумка с вещами для роддома. Стояла у вагона, живот огромный, в зелёной куртке из «Спортмастера» за шесть с половиной — в старую не влезала. Поцеловала: «Буду звонить каждый день». Поезд ушёл. Я постоял, допил кофе из стаканчика и поехал домой.
Первые две недели — звонила исправно. Утром — «доброе утро», вечером — «как дела». Мама водит к врачу, всё хорошо, толкается. Я отправлял деньги — по тридцать-сорок тысяч каждые две недели. Переводы на карту Сбера. Восемь штук за четыре месяца. Двести шестьдесят тысяч суммарно.
Двести шестьдесят. Это мои две с лишним зарплаты чистыми.
Параллельно доделывал детскую. Кроватку заказал — Nuovita, двадцать две тысячи. Комод-пеленальник — четырнадцать. Матрасик — пять. Одеяла, пелёнки, комбинезончики — Наташка скидывала ссылки с Wildberries, я оплачивал. Тысяч на сорок одних вещей.
Лёха заходил, смотрел и говорил:
— Ребёнку три кило веса, а ты тут как на весь детский сад готовишься.
— Первый, — говорил я. — Поздний. Хочется нормально.
Лёха кивал. Но смотрел странно. Тогда не понял почему.
На тридцать восьмой неделе она начала звонить реже. Раз в два дня. Потом — раз в три.
Двенадцатого числа позвонила в час ночи:
— Серёж, родила. Мальчик, три шестьсот, пятьдесят два. Назвала Мишей.
Руки тряслись, как после перфоратора, когда полдня без перерыва долбишь.
— Мишей? Мы же Лёшей хотели.
— Мне Миша больше нравится. Серёж, я устала, давай завтра.
Ладно. Миша — так Миша. Пошёл в детскую, включил ночник, стоял и смотрел на кроватку. Готово. Ждёт.
Через неделю — задержится. Мальчик слабенький, мамин дом рядом с парком. «Через месяц точно приедем». Перевёл тридцать пять тысяч.
Ещё через две недели — педиатр сказал, лучше не ехать, жара, аллергия, пыль. «Ещё немного, Серёж». Ещё двадцать пять.
Я работал, приходил, ужинал один. Макароны, яичница, иногда шаурма у метро. Вечером открывал детскую, проверял — не протекло ли, не скрипит ли. Комната ждала. Я ждал.
Через два месяца после родов она перестала звонить. Писала короткие сообщения: «Всё ок. Миша подрос. Скоро приедем». Я звонил — сбрасывала. «Миша спит». «Мама рядом, неудобно». «Давай потом».
Вот тогда я впервые почуял. Не понял — почуял. Как собака чует, что на участок кто-то зашёл, хотя ещё не видит.
Свидетельство она прислала заказным. Я забрал на почте на Липецкой, принёс домой, вскрыл на кухне.
Михаил Андреевич Дорохов.
Мать — Наталья Павловна Кузнецова.
Отец — Андрей Игоревич Дорохов.
Перечитал три раза. Буквы не менялись.
Двадцать минут сидел за столом. Чайник щёлкнул — включил раньше, забыл. Пар в потолок. На столе — свидетельство, конверт, ключи от машины.
Потом позвонил Лёхе. Он знал. Не точно — но знал. Его жена Маринка узнала от подруги из Саратова, что Наташку видели с мужиком. Три месяца назад. Когда пришло свидетельство, Лёха сложил одно с другим и позвонил мне в магазин.
— Серёг, прости. Надо было раньше сказать.
— Лёх, ты не ложился с ней и не записывал чужого ребёнка на себя. Проехали.
Звоню Наташке. Третий вызов — берёт.
— Серёж, я только Мишу уложила, что такое?
— Кто такой Андрей Дорохов?
В трубке стало слышно телевизор. Какое-то ток-шоу.
— Серёж, давай не по телефону.
— Сейчас. Кто Дорохов, которого записали отцом?
— Серёж, это сложно.
— Для меня — просто.
И тут она выдала. Голосом ровным, будто репетировала:
— Андрей — это мой человек. Мы ещё до отъезда начали общаться. Он из Саратова, у него автосервис. Мне с ним спокойно. Я не хотела обманывать, поэтому записала на него. Чтобы всё было по-честному.
По-честному. Я засёк по микроволновке — минута прошла, пока молчал. Зелёные цифры: 22:14, потом 22:15.
— По-честному, — говорю. — Двести шестьдесят тысяч переводов. Детская за сто тридцать. Ведение беременности за шестьдесят пять. Билеты, вещи, витамины. Тоже «по-честному»?
— Серёж, ну я же не специально. Так получилось. С Андреем завертелось уже там. Думала — вернусь, объясню. А потом поняла — не хочу возвращаться.
— А деньги брать — хотела.
— Верну. Со временем.
— Наташ, ты хоть раз что-нибудь вернула? Мама мой миксер три года ждёт.
— Это не про миксер, Серёж.
— Это именно про миксер. И про всё остальное.
Она начала объяснять. Путано, длинно. С тобой хорошо, но скучно. Ты надёжный, но рядом с тобой — как на работе.
А потом сказала:
— С тобой надёжно, Серёж. А мне от этой надёжности жить не хочется.
Вот эту фразу я запомнил. Не потому что обидно. А потому что для неё — правда. Я для неё — функция. Принёс, оплатил, починил. Надёжно. А жить — не хочется.
— А с Дороховым, значит, хочется.
— Он другой. Ты не поймёшь.
— Понял. Пять минут назад.
— Серёж, не надо так. Мы можем нормально поговорить, когда остынешь. Я не враг тебе.
— Ты мне вообще никто. Гражданская жена, которая жила в моей квартире, ела на мои деньги, уехала рожать к мужику и записала ребёнка на него. А мне прислала свидетельство по почте, как квитанцию за электричество.
— Серёж...
— Ты хотела начать новую жизнь. Начала. А я заканчиваю старую.
Повесил трубку.
Потом она звонила четырнадцать раз. Я считал. Не брал. Пришла СМС: «Серёж, мне нужно забрать вещи из квартиры».
Ответил: «Пришлю транспортной. Адрес скинь».
Скинула. Улица Рахова, дом 14, квартира 8. Саратов. Пробил — обычная панелька. Автосервис, значит. Бизнес. Скорее всего — гараж на три подъёмника и долг по налогам.
Вещи упаковал в картонные ящики из-под плитки, которые стояли на балконе. Четыре штуки. Заклеил армированным скотчем. «Деловые линии», две четыреста до Саратова. Туда же — трудовую и диплом из ящика в прихожей.
Отправил ей трек-номер. Она ответила: «Спасибо. И всё?»
Не ответил.
Замки поменял в тот же день. Вызвал мастера через «Профи.ру» — парень приехал за час, поставил «Гардиан» за восемь тысяч с работой. Три ключа. Мне, запасной на работе, один — Лёхе.
Через неделю позвонила её мама, Валентина Павловна. Которой я пять лет привозил лекарства, чинил кран и менял розетку — потому что «руки мужские нужны».
— Серёжа, зачем ты так? Наташа переживает. Она же не со зла.
— Валентина Павловна, если не со зла — это хуже. Значит, она всё обдумала, спланировала и решила, что я проглочу.
— Она говорит, ты ей поговорить не даёшь.
— Я дал. Она сказала, что от моей надёжности жить не хочется. Разговор состоялся.
— Может, со временем...
— Не может. До свидания, Валентина Павловна.
Положил трубку. Руки не тряслись. Вообще ничего не тряслось. Всё, что могло — уже оттряслось.
На следующий день взял отгул. Открыл дверь в детскую. Постоял.
Кроватка. Комод. Обои с медведями. Пробковый пол. Ночник. Пакет с пелёнками, нераспакованный. Коробка с комбинезоном — бело-голубой, 0–3 месяца, сам выбирал.
Всё покупал, собирал, клеил, стелил. Вот этими руками — с мозолями от шуруповёрта, с заусенцем на большом пальце, с порезом от канцелярского ножа.
Для сына. Который по документам — Дорохов.
Открыл «Авито». Кроватку — за пятнадцать. Комод — за десять. Через час написали. Ответил: самовывоз, сегодня.
Забирал молодой парень с беременной женой. Грузили в «Ларгус». Он спросил:
— Чего продаёте? Не подошла?
— Не подошла.
Жена его посмотрела так, будто поняла. Промолчала. И правильно.
Обои содрал в субботу утром. Встал в семь, заварил «Жокей» из чёрной банки, надел старые штаны, взял шпатель. Медведи отходили полосами. Под ними — серая стена, шпаклёвка, следы от старых гвоздей. Честно. Без медведей.
Перекрасил в серый — «Тиккурила», два с половиной литра, тысяча восемьсот. Два слоя. Ночник снял, повесил нормальный плафон из «Лемана ПРО» за тысячу двести.
В понедельник нашёл на «Авито» скамью для жима — десять тысяч, складная. Во вторник — гриф олимпийский и блины, сто двадцать кило комплект, двадцать пять тысяч. В среду — турник «Титан» в дверной проём, три тысячи.
К пятнице детская перестала существовать. Скамья, штанга, турник, пара гантелей по двадцать кило — нашёл у подъезда, кто-то выбросил, только ржавчину сбить. Серые стены, нормальный свет, пробковый пол пружинит под ногами.
Комната для мужика.
Лёха пришёл вечером, принёс «Джонни Уокер» из «Красного и Белого». Сел на кухне.
— Серёг, ты ДНК будешь делать?
Я поставил кружку — синюю, из набора, одна из шести.
— А зачем?
— Если ребёнок твой — имеешь право.
— Лёх, она записала его на Дорохова. Добровольно. Живёт с ним. Если мой — что, ехать в Саратов, судиться, год жизни, двести тысяч адвокату? Чтобы видеть сына раз в месяц, а Дорохов кормит его завтраком каждый день?
— А если не твой?
— Тем более. Значит, забеременела от него, а со мной жила для обеспечения.
Лёха допил, помыл за собой кружку — привычка с армии.
— Если что — звони.
— Не позвоню. Но спасибо.
Прошёл месяц. Работал. Утром — объект в Южном Бутово, заливали стяжку. Вечером — домой, штанга. Шестьдесят на грудь, двенадцать подтягиваний. Для сорока восьми — нормально.
Квартира стала моей. Не в юридическом смысле — она и так была моя. В другом. Тапки — мои. Кружка — одна. Полотенце — одно. В холодильнике — колбаса, яйца, пачка пельменей «Сибирская коллекция». Никаких йогуртов с маракуйей, никаких капсул по восемьсот рублей.
Тихо. Чисто. Моё.
Наташка написала через месяц. Длинное сообщение. Что всё понимает. Что виновата. Что Андрей оказался «не таким, как она думала». Что скучает по Москве. Что с деньгами сложно, автосервис еле дышит.
«Не таким, как думала». Три месяца — и надёжность понадобилась обратно. Только предлагать её уже некому.
Не ответил.
Через неделю — звонок с саратовского номера.
— Это Андрей. Дорохов. Наташа дала ваш номер.
Я стоял на объекте, проверял уровнем стяжку. Шуруповёрт Bosch на подоконнике, рация хрипит — маляры на шестом спрашивают про грунтовку.
— Слушаю.
— Хотел поговорить по-мужски. Я знаю, ситуация нехорошая. Но у нас с Наташей всё серьёзно. Я не хотел, чтобы так вышло, но так вышло.
Я вытер руки о штаны.
— Дорохов, не знаю, зачем ты звонишь. Благословение — не по адресу. Извинения — не нужны. Морду бить не приеду. Мне сорок восемь лет, объект горит, бригаде шесть человек, им зарплату надо. Мне некогда ездить в Саратов из-за мужика, который залез в чужую кровать и думает, что это подвиг.
Пауза.
— Я понял.
— Ты не понял. Но поймёшь. Через годик. Когда она тебе скажет, что от твоей надёжности ей тоже жить не хочется.
Повесил трубку, поднял уровень, пошёл на шестой этаж.
Вечером. Разулся. Чайник. Зашёл в зал. Лёг на скамью. Гриф — сорок для разминки, двенадцать повторов. Шестьдесят — восемь. Семьдесят — пять.
На потолке — дырка от шурупа, два миллиметра. Там крепился мобиль с мишками. Не заделал. Может, заделаю.
Положил гриф на стойки. Сел. Выдохнул. Встал и пошёл наливать чай.