Предыдущая часть:
В больнице, куда их доставили на одной машине из-за лёгкого переохлаждения и сильного стрессового шока, Надежда сидела в коридоре на неудобной кушетке, кутаясь в больничный плед и грея замёрзшие руки о кружку с горячим чаем. Дверь приёмного покоя с шумом распахнулась, и внутрь вбежал запыхавшийся, взволнованный Глеб.
— Надежда, что случилось? Мне позвонили с работы и сказали… — он запнулся, увидев её бледное лицо.
— Всё нормально, не переживай так, — она слабо улыбнулась, стараясь его успокоить. — Я просто немного замёрзла, врачи сказали, что всё обойдётся. Я тут одну девушку спасла от верной смерти, у неё нервный срыв, она вон в той палате лежит.
Глеб выдохнул с облегчением и присел рядом, осторожно обнимая её за плечи.
— Слава богу, ты цела и с малышом всё в порядке, — прошептал он, прижимая её к себе.
В этот момент дверь палаты приоткрылась, и на пороге появилась та самая спасённая незнакомка. Она была всё ещё бледна, осунувшись, но уже выглядела гораздо спокойнее и собраннее.
— Простите меня, ради бога, за то, что я вас втянула, — тихо, виновато сказала она, обращаясь к Надежде. — Меня зовут Татьяна. Я даже не знаю, как мне вас благодарить за вашу доброту и смелость.
Она осеклась на полуслове, потому что её взгляд упал на Глеба, сидевшего рядом. Татьяна побледнела ещё сильнее, если это было вообще возможно, и её губы задрожали.
— Глеб… — прошептала она, не веря своим глазам.
— Таня… Татьяна? Сестрёнка! — Глеб вскочил с места, потрясённый, не веря себе. — Господи, это правда ты?
Как оказалось, они не общались почти десять долгих лет из-за глупой, надуманной ссоры вокруг наследства их матери — ссоры, которую ни тот, ни другой не хотели вспоминать. Глеб помнил её весёлой, жизнерадостной студенткой, а сейчас перед ним стояла сломленная, измученная жизнью женщина.
— Прости меня, Глеб, прости за всё, — Татьяна бросилась к нему на грудь и разрыдалась в голос. — Мой муж… он оказался настоящим тираном и монстром. Он выгнал меня на улицу, забрал все мои сбережения, оставил ни с чем. Я думала, что никому на свете не нужна, а потом услышала в новостях, что с тобой случилось, и мне стало так стыдно, что я не была рядом с тобой в этот трудный час.
— Тише, тише, всё уже позади, — Глеб гладил сестру по волосам, сам едва сдерживая слёзы. — Да уж, мы оба наделали в своей жизни много ошибок, но теперь мы снова вместе. И это самое главное.
Глеб и Татьяна радовались неожиданному воссоединению после долгих лет разлуки. Но эта радость была омрачена страшным диагнозом, который врачи поставили Надежде. Пережитый стресс, постоянное недосыпание и тяжёлая физическая работа не прошли для неё даром. На следующий день после той аварии ей стало резко плохо: поднялась температура, закружилась голова. Глеб не на шутку перепугался и настоял на том, чтобы немедленно вызвать скорую.
В кабинете гинеколога, куда её привезли на обследование, Надежда узнала всё. Пожилая врач Ольга Дмитриевна, которая вела её беременность с самого начала, сняла очки и устало потёрла переносицу, избегая смотреть в глаза пациентке.
— Надежда Николаевна, ситуация, прямо скажем, критическая, — начала она тихим, сочувственным голосом. — У вас серьёзная угроза срыва беременности на фоне тяжёлой стрептококковой инфекции, которую мы не заметили на ранних сроках. Вам необходим строжайший постельный режим, курс новейших, очень мощных антибиотиков и круглосуточное наблюдение врачей.
— Ольга Дмитриевна, выпишите рецепт, пожалуйста, — дрожащим голосом попросила Надежда, чувствуя, как холодеют руки. — Я всё куплю, что скажете, мне не жалко денег.
— Понимаете, проблема в том, что это очень дорогие импортные препараты, — врач сочувственно вздохнула, покачивая головой. — Курс лечения стоит огромных денег, Надежда Николаевна. По квоте и по страховке он не проходит, это не входит в перечень жизненно необходимых лекарств. Если мы не начнём колоть их завтра же утром, мы потеряем ребёнка. А инфекция может дать тяжёлые осложнения на ваше сердце, и тогда под угрозой окажется и ваша жизнь.
Надежда вышла из кабинета врача словно во сне, ничего не видя перед собой. В коридоре её ждал Глеб, который тут же вскочил со скамейки. Увидев её белое как мел лицо и остекленевшие глаза, он всё понял без лишних слов.
— Сколько? — коротко, по-деловому спросил он, усаживая её на кушетку.
— Много, Глеб, очень много, — Надежда закрыла лицо руками, чтобы он не видел её слёз. — У меня просто нет таких денег, понимаешь? Ни у меня, ни у кого из моих знакомых. Неужели нельзя будет спасти моего малыша?
— Не говори так, не смей даже думать об этом, — Глеб жёстко взял её за подбородок, заставляя посмотреть себе прямо в глаза. — Сейчас ты пойдёшь домой и ляжешь в постель. Никакой работы, никакой беготни. А к вечеру у тебя будут деньги на полный курс лечения. Я тебе обещаю.
Оставив Надежду под присмотром Татьяны и Лены, Глеб вышел на улицу под холодный, противный дождь, который лил уже третью неделю подряд. Он направился прямиком в центр города, к старому ломбарду, который знал ещё с тех времён, когда был студентом и нуждался в деньгах. В его кармане лежал массивный золотой брегет — старинные швейцарские часы, которые передавались в роду Воронцовых по мужской линии больше ста лет. Это была единственная вещь, которую он успел сунуть в карман в тот самый страшный день, когда приставы ворвались в его дом и начали опечатывать имущество.
Оценщик, пожилой лысый мужчина с лупой в глазу, долго крутил часы в руках, цокая языком и качая головой.
— Вещь редкая, уникальная, — пробормотал он, рассматривая механизм. — Я дам вам столько… — и он написал на листке бумаги круглую сумму. — Больше, извините, не могу, у нас свои лимиты.
— Согласен, — не раздумывая ни секунды, ответил Глеб. — Оформляйте документы.
Выйдя из ломбарда с туго набитым конвертом в кармане, он почувствовал странное, незнакомое облегчение. Часы были всего лишь дорогой игрушкой, напоминанием о былом величии, а вот жизнь нерождённого ребёнка, его крошечное сердечко — это было действительно бесценно.
Срезая путь через тёмные, зловонные дворы, он вдруг услышал злобный, пьяный смех и жалобный, пронзительный собачий визг. Возле мусорных баков трое неприятного вида личностей в грязных куртках загнали в угол сухонького, сгорбленного дедушку в рваном, грязном пальто. Один из парней с размаху пинал ногой скулящую дворнягу, которую пожилой мужчина пытался прикрыть своим собственным телом, рискуя получить удар.
— А ну пошли вон отсюда, быстро! — крикнул Глеб, не раздумывая бросаясь вперёд.
Его внушительный рост, широкая фигура и ярость, полыхавшая в глазах, возымели мгновенное действие. Хулиганы, злобно ругаясь сквозь зубы и сплёвывая, разбежались в разные стороны, растворившись в темноте. Глеб подошёл к дедушке, который дрожащими, скрюченными руками гладил привязавшуюся к нему собаку, шепча ей что-то успокаивающее.
— Ты цел, отец? — мягко спросил Глеб, помогая ему подняться на ноги.
— Цел, сынок, цел, слава тебе господи! — прошамкал дедушка, прижимая к груди свою Жучку. — Жучку вот только жалко, по рёбрам ей досталось, бедолаге. А меня дядей Валентином кличут. Спасибо тебе огромное, добрый человек.
— Пойдёмте со мной, — решительно предложил Глеб, глядя на промокшего насквозь, дрожащего от холода старика. — На улице не май месяц, до утра вы тут замёрзнете насмерть. Собаку вашу накормим, вас чаем горячим напоим. У нас тесновато, правда, но тепло и сухо.
Так в скромной квартире Надежды появилось ещё два неожиданных, но очень нужных обитателя. Татьяна, которая теперь помогала Надежде с уборкой офисов, чтобы хоть немного заработать, Леночка, Глеб, дядя Валентин с Жучкой — все они создали странную, ни на что не похожую, но невероятно тёплую, дружную семью, где каждый поддерживал друг друга. Надежда лежала на диване, укрытая тёплым пуховым пледом, который принёс дядя Валентин из своих запасов. Рядом на коврике мирно сопела Жучка, положив голову на лапы.
— Пей, милая, тебе силы сейчас нужны как никогда, — ласково сказал он, присаживаясь в кресло и протягивая ей чашку с ромашковым чаем. — Отличное лекарство Глеб тебе купил, настоящее, импортное. Румянец вон на щеках уже появился, слава богу.
— Спасибо вам, дядь Валентин, — Надежда с благодарностью приняла чашку и отпила глоток. — Вы нам так помогаете по хозяйству. И с Леной уроки делаете, и готовите вкусно, и убираетесь, пока я болею.
Её взгляд случайно упал на стопку бумаг, лежащих на журнальном столике, и лицо её омрачилось.
— Вчера пришло письмо из суда, — тихо сказала она. — Пётр подал иск.
Дядя Валентин проследил за её взглядом, нахмурил седые брови. Он взял верхний лист, надел старые, перемотанные синей изолентой очки и начал внимательно вчитываться.
— Так-так-так, — протянул он, покачивая головой. — Исковое заявление о лишении материнских прав… — он помолчал, переворачивая страницу. — Утверждает, что ответчица психически нестабильна, не может отвечать за свои действия и проживает с посторонними маргинальными личностями.
— Это он про нас с Глебом, — горько усмехнулась Надежда. — Маргиналы, значит.
— Прилагаются медицинские справки из частной клиники о наличии у ответчицы тяжёлого расстройства психики, — продолжал читать Валентин Петрович, и его голос становился всё более мрачным.
— Это Алина всё сделала, — всхлипнула Надежда, чувствуя, как к горлу подступает комок отчаяния. — Она купила эти справки за деньги. Пётр хочет отобрать у меня Лену, а потом заставить меня переписать на него квартиру, чтобы я не могла видеть дочь. Они меня уничтожат, дядь Валентин.
— Судья Петров будет рассматривать это дело, — дядя Валентин снял очки и долго, задумчиво смотрел в окно, на серое, плачущее небо. Его руки, которые ещё вчера дрожали от старости и холода, вдруг перестали дрожать, спина сама собой выпрямилась, а в глазах загорелся какой-то внутренний, давно забытый огонь.
— Судья Петров, говоришь? Михаил Юрьевич? Буква в букву? — переспросил он. — Принципиальный мужик, ненавидит фальшивки и подделки как огня. Надежда, а отец этой Алины, Урташева, кто такой, не знаешь?
— Знаю, — ответила она, удивлённая его тоном. — Урташев Ярослав Львович. Они с Петром как-то обсуждали при мне, что он был очень влиятельным человеком в девяностые, бандитом, кажется.
Чашка в руках дяди Валентина жалобно звякнула о блюдце, и горячий чай расплескался.
— Урташев… — прошептал он, и в его глазах вдруг вспыхнул такой огонь ненависти и боли, какого там не было уже долгих двадцать лет. — Ярик Урташев…
Глеб, только что вошедший в комнату с тарелкой бутербродов, удивлённо посмотрел на дедушку.
— Вы его знаете, дядь Валентин? — спросил он, ставя тарелку на стол.
— Знаю ли я его? — старик горько, надтреснуто усмехнулся. — Глеб, Надежда, я ведь не всегда с помойных баков жизнь собирал. Двадцать лет назад меня звали Валентин Петрович Стремолин, и я был одним из лучших адвокатов по недвижимости в этом городе. У меня была своя практика, имя, клиенты из высшего общества.
Надежда ахнула и прикрыла рот рукой, не веря своим ушам.
— Я вёл громкое дело о незаконном рейдерском захвате крупного завода, — продолжил Валентин Петрович, и голос его окреп. — Моим оппонентом, точнее, человеком, который стоял за этим захватом, был Урташев. Я собрал неопровержимые доказательства, чтобы посадить его за решётку на долгие годы, но за день до суда мою жену сбила машина. Насмерть. Урташев мне тогда лично позвонил и сказал: либо ты исчезаешь из профессии навсегда, либо завтра ляжешь рядом с ней.
В комнате повисла такая тяжёлая, гнетущая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы.
— Он меня сломал, — тихо закончил Валентин Петрович, опуская голову. — Я начал пить с горя, потерял жильё, семью, друзей, скатился на самое дно жизни. Но я сохранил свой ум и память, — он поднял глаза и посмотрел на Надежду. — Глеб, неси ручку и бумагу. Мы разнесём их в пух и прах на суде. Я буду защищать Надежду. Урташев отнял у меня всё, что можно отнять, но его дочь не отнимет ребёнка у этой доброй женщины. Клянусь тебе.
Пока в маленькой уютной квартире готовились к решающей битве в суде, тучи над самой Алиной сгущались с совершенно другой, неожиданной стороны. Она сидела в своём роскошном чёрном внедорожнике в тёмном, пустынном переулке, нервно барабаня пальцами по рулю. Дождь с новой силой барабанил по крыше машины, создавая унылый, тоскливый ритм. Дверца открылась, и на пассажирское сиденье тяжело, с кряхтеньем плюхнулся грузный, лысеющий мужчина в потёртой кожаной куртке.
— Привет, Алинка, давно не виделись, — ухмыльнулся Виктор, её бывший муж, человек с богатым криминальным прошлым за плечами. Именно он много лет обеспечивал ей подделку любых документов и запугивание нужных людей.
— Чего тебе надо? — процедила Алина, брезгливо морщась от резкого запаха перегара, которым от него несло за версту. — Я заплатила тебе за справки для этой уборщицы сполна, по нашему договору.
— Планы изменились, — Виктор нагло закурил прямо в салоне, не спрашивая разрешения, и выпустил струю дыма в потолок. — Твой ручной пёсик Пётр подал иск на квартиру. Вы сорвёте приличный куш, я так просто это не оставлю. Я хочу половину от стоимости этой квартиры.
— Ты что, шантажируешь меня? — Алина развернулась к нему, сверкая глазами.
— Не шантажирую, а ставлю перед фактом, — перебил он, ничуть не испугавшись. — Иначе я пойду к ментам и расскажу им всё, что знаю. У меня есть записи наших разговоров, где ты чётко инструктируешь меня, какие именно справки подделать.
— Ты… ты не посмеешь!
— У тебя три дня, Алинка, ровно три дня на сбор суммы, — Виктор выбросил окурок в открытое окно и открыл дверцу. — Иначе сядем мы все, но ты пойдёшь как главный организатор и заказчик. Подумай об этом.
Он вышел под дождь и скрылся в темноте, не оглядываясь. Алина с ненавистью и бешенством ударила кулаком по рулю, заставив машину противно засигналить. Она достала телефон, её руки тряслись от ярости.
— Алло, Фарид? — произнесла она ледяным, спокойным тоном, который противоречил её внутреннему состоянию. — У нас возникла проблема с Виктором. Он слишком много болтает и хочет слишком многого. Реши этот вопрос раз и навсегда, понял меня?
Спустя три дня Илья, бывший начальник службы безопасности Глеба, а теперь просто санитар ночной смены в обычной городской больнице, мыл полы в реанимационном отделении. После увольнения из-за того скандала с Надеждой он долго не мог найти нормальную, достойную работу и согласился на любую, лишь бы прокормить себя. Двери реанимации с шумом распахнулись, и врачи вкатили каталку с бесчувственным, избитым до неузнаваемости мужчиной.
— Неопознанный, нашли сегодня утром в промзоне, — отчеканил молодой врач, заполняя карту. — Черепно-мозговая травма, множественные ушибы внутренних органов, глубокая кома.
Илья подошёл поближе, чтобы помочь переложить пациента на чистую койку, и вдруг замер на месте, побледнев. Лицо пострадавшего было измазано грязью и кровью, но он узнал характерную татуировку на шее в виде скорпиона. Илья видел этого человека год назад, когда тот приезжал к Алине Борисовне прямо в офис и устраивал громкий скандал на весь этаж. Это был её бывший муж Виктор.
Дождавшись, когда врачи и медсёстры выйдут, санитар тихо, на цыпочках проскользнул к сестринскому посту и, убедившись, что никто не смотрит, сфотографировал на свой старенький телефон карту пациента с подробным описанием характера травм. Затем он отошёл в угол и набрал нужный номер.
— Глеб, это Илья, — зашептал он в трубку, оглядываясь по сторонам. — Прости, что звоню так поздно, но у меня важная новость. Кажется, Алина начала убирать свидетелей. Её бывший муж сейчас лежит у нас в реанимации в коме после жестокого избиения. Я только что сфотографировал его карту, скидываю тебе фото сейчас.
Тем временем Надежда, к удивлению врачей, чувствовала себя гораздо лучше. Дорогостоящие антибиотики, купленные Глебом на деньги от проданных часов, наконец начали действовать, и опасная инфекция отступила. Малыш в животе, словно чувствуя, что за него борются, успокоился и больше не доставлял беспокойства. Несмотря на настойчивые уговоры Глеба и Татьяны поберечь себя и не рисковать, Надежда решила вновь выйти на работу. Ей нужно было оплачивать коммунальные счета, покупать продукты и лекарства. А до суда, который приближался с каждым днём, Алина, упиваясь своей временной властью и безнаказанностью, заставляла её работать за троих, словно наслаждаясь унижением. Компания, которую теперь официально обанкротила команда Алины, казалась мёртвой: пустые, тёмные коридоры, пыль, покрывающая столы многомесячным слоем, запустение и уныние.
Уборщица тётя Нина виновато отвела глаза в сторону, когда Надежда зашла в раздевалку, чтобы переодеться.
— Надежда, милая, — сказала она, понижая голос до шёпота. — Алина Борисовна приказала мне передать, чтобы ты сегодня спустилась в старый архив, тот, что в подвале. Сказала, что к вечеру все коробки должны быть разобраны и пересчитаны, иначе тебя уволят.
— Ничего страшного, тётя Нина, — устало ответила Надежда, завязывая косынку. — Я справлюсь, не привыкать.
Она надела защитную маску, чтобы не дышать вековой пылью, взяла мощный фонарик и спустилась по крутой, скрипучей лестнице в подвал. Спуск выдался нелёгким: ступеньки были скользкими, перила шаткими, а воздух с каждым шагом становился всё более спёртым и тяжёлым. В подвале пахло сыростью, гнилью и старой, разлагающейся бумагой. Надежда методично, стараясь не обращать внимания на тяжесть в животе, передвигала тяжёлые, набитые под завязку картонные коробки с пожелтевшими документами.
Отодвигая особенно тяжёлый, допотопный стеллаж, который, казалось, не двигали с места несколько десятилетий, она случайно задела стену своей шваброй. Раздался странный, глухой звук — не тот, что бывает при ударе о кирпичную стену, а какой-то пустой, свидетельствующий о пустоте. Надежда насторожилась и посветила фонариком в то место. Кирпичная кладка была неровной, словно кто-то когда-то разбирал её и складывал обратно на скорую руку. Она потянула за выступающий край, и кирпич неожиданно легко поддался и выпал наружу. Вытащив ещё два таких же, Надежда обнаружила глубокую, тёмную нишу в стене. Внутри, зарывшись в труху и пыль, стоял небольшой металлический сейф, дверца которого была приоткрыта — видимо, замок давно проржавел от времени и сырости.
Дрожащими от волнения руками она достала оттуда плотную, перевязанную выцветшей лентой папку. Внутри, на пожелтевшем от времени пергаменте, лежал документ с большой сургучной печатью, которую никто не трогал много лет.
— «Завещание Воронцова Алексея Николаевича», — прочитала Надежда вслух надпись, и её голос эхом разнёсся по пустому подвалу.
Она быстро пробежала глазами по строчкам, написанным каллиграфическим почерком: «Передаю компанию в управление моему сыну Глебу Алексеевичу Воронцову. Однако в случае попытки продажи, слияния или любого иного отчуждения контрольного пакета акций, сделка не имеет юридической силы без личного присутствия и письменного нотариально заверенного согласия моей дочери Татьяны Алексеевны Воронцовой».
Надежда прижала папку к груди, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Это же было настоящее спасение! Алина, очевидно, нашла этот старый сейф отца Глеба когда-то давно, когда воровала документы, но не смогла открыть внутренний тайник, посчитав завещание давно уничтоженным или утерянным. А это означало, что все подписи Глеба на слиянии и все последующие махинации Алины с акциями изначально были пустышкой, не имеющей законной силы. Совладельцем компании на законных основаниях была Татьяна, а без её согласия все сделки Алины были ничтожны. Надежда быстро расстегнула халат и, оглянувшись по сторонам, спрятала плотную папку за пазуху. Затем она попятилась к выходу, нащупывая в кармане телефон, чтобы успеть набрать Глеба, пока в подвале окончательно не пропала связь.
Продолжение: