Предыдущая часть:
День суда выдался таким же серым, промозглым и неуютным, как и то злополучное утро, когда рухнула её прежняя жизнь. Зал заседаний, отделанный тёмным, массивным деревом, казался тесной клеткой, в которой воздух был пропитан напряжением, страхом и взаимной ненавистью. Надежда сидела за узким столом, нервно комкая в руках влажный носовой платок. Её бледное, измученное болезнью и бессонными ночами лицо сильно осунулось, под глазами залегли тени, но в глазах горел решительный огонь. Глеб сидел рядом, крепко сжимая её холодную руку в своей широкой ладони и молчаливо делясь с ней своим теплом и уверенностью. Напротив, вольготно развалившись на стуле и даже не скрывая самодовольной улыбки, сидел Пётр. Он смотрел на бывшую жену с нескрываемым превосходством и лёгкой, презрительной усмешкой.
— Ваша честь, — начал его адвокат, высокий худощавый мужчина в дорогом костюме, вставая. — Мы предоставили суду исчерпывающие доказательства. Мой клиент является успешным, социально ответственным гражданином, имеющим стабильный доход и способным обеспечить своей дочери достойное будущее, хорошее образование и медицинское обслуживание. В то время как ответчица… — адвокат сделал картинную, театральную паузу, брезгливо покосившись на Надежду. — Ответчица, ваша честь, не просто страдает тяжёлым психическим расстройством, что подтверждается компетентными медицинскими справками из частной клиники. Она опустилась на самое социальное дно. Надежда Николаевна проживает в антисанитарных условиях, приютив в своей малогабаритной квартире посторонних мужчин — разорившегося бизнесмена, находящегося под следствием за финансовые махинации, и неизвестного бродягу без определённого места жительства. Разве это нормальная, здоровая среда для воспитания восьмилетней девочки? Разве это пример для подражания?
— Это ложь, всё от начала и до конца ложь! — не выдержав, крикнула Надежда, вскакивая с места, и по её щекам покатились крупные, обжигающие слёзы. — Моя квартира содержится в идеальной чистоте, а эти люди — самые светлые и добрые, каких я только встречала в своей жизни! Они никакие не бродяги, они моя семья!
Судья ударил молотком по столу, призывая к тишине.
— Ответчица, я вас предупреждаю в последний раз, — строго произнёс он. — Я лишу вас слова, если вы будете перебивать и нарушать порядок заседания.
— Ваша честь, она даже сейчас, в суде, демонстрирует свою вопиющую эмоциональную нестабильность, — добавил адвокат Петра, разводя руками. — Мы требуем немедленно передать опеку над ребёнком отцу как единственному дееспособному родителю, а ответчицу направить на принудительное психиатрическое лечение в стационар закрытого типа.
Судья тяжело вздохнул и поправил очки на носу. Он начал медленно, задумчиво перебирать бумаги в папке, а Надежда с ужасом поняла, что его решение уже почти сформировалось и оно совершенно не в её пользу. Глеб сильнее сжал её руку, стараясь передать ей часть своей силы.
— Изучив материалы дела и представленные медицинские заключения, — начал монотонно, скучным голосом судья.
Надежда зажмурилась, чувствуя, как мир уходит из-под ног и проваливается в чёрную, ледяную бездну.
И в этот самый момент тяжёлые дубовые двери с громким, оглушительным шумом распахнулись.
— Прошу прощения за опоздание, ваша честь, — раздался в наступившей гробовой тишине глубокий, уверенный баритон.
Все присутствующие как по команде обернулись к дверям. На пороге стоял Валентин Петрович Стремолин, тот самый «бродяга» дядя Валентин. Но сейчас его было совершенно невозможно узнать. Он был чисто выбрит, седые, серебряные волосы аккуратно зачёсаны назад и уложены гелем. На нём сидел строгий, идеально подогнанный по фигуре тёмно-синий костюм, который Глеб накануне купил на последние, с трудом собранные деньги. В руках он держал потёртый, но дорогой кожаный портфель.
— Вы кто такой? — нахмурился судья, недовольно поджав губы. — Немедленно покиньте зал, здесь идёт закрытое заседание.
— Валентин Петрович Стремолин, ваша честь, — пожилой мужчина уверенным, твёрдым шагом прошёл к столу Надежды и положил перед судьёй красную книжечку. — Адвокат ответчицы. Моя лицензия на осуществление адвокатской деятельности была восстановлена Коллегией адвокатов буквально час назад. Приношу искренние извинения за вынужденную задержку.
Судья взял документ в руки, прищурился, внимательно разглядывая печати и подписи, а затем его глаза расширились от неподдельного изумления.
— Стремолин… Валентин Петрович Стремолин? — переспросил он. — Тот самый, что громил рейдерские захваты в начале двухтысячных? Я хорошо помню ваши громкие дела, я тогда сам был молодым адвокатом. Хорошо, я удовлетворяю ваше ходатайство. Суд допускает вас к участию в процессе. У вас есть что сказать по существу дела?
— Безусловно, ваша честь, — Валентин Петрович обернулся к Петру, и в его глазах вспыхнул холодный, стальной блеск. — Я прошу разрешения задать несколько вопросов истцу, чтобы прояснить некоторые обстоятельства.
— Возражаю, — вскочил адвокат Петра. — Допрос истца не был заявлен в ходатайствах заранее!
— Отклоняю ваше возражение, — с явным интересом и даже любопытством произнёс судья. — Задавайте свои вопросы, коллега.
Валентин Петрович неторопливо подошёл к столу Петра и остановился напротив него, скрестив руки на груди.
— Вы утверждаете, что безмерно любите свою дочь и постоянно заботитесь о её благополучии, физическом и моральном? — спросил он, глядя тому прямо в глаза.
— Да, конечно, — Пётр надменно вскинул подбородок, стараясь выглядеть уверенно. — Это мой единственный и любимый ребёнок, моя плоть и кровь.
— Замечательно. Скажите, пожалуйста, как зовут классного руководителя Лены? — неожиданно спросил адвокат.
Пётр моргнул несколько раз, и его уверенность дала трещину.
— Я, вообще-то, много работаю, чтобы обеспечивать семью, — пробормотал он, отводя глаза в сторону. — Этим всем занималась моя жена, у неё было больше свободного времени.
— Хорошо, — кивнул Валентин Петрович, ничуть не смутившись. — Тогда, возможно, вы назовёте имя педиатра, который лечит вашу дочь с самого рождения? Участкового врача?
— Я не обязан помнить такие мелочи, — нервно повысил голос Пётр, начиная злиться. — У моей дочери будет лучшая няня и лучшие врачи в частной клинике, я могу себе это позволить.
— Мелочи? — голос Валентина Петровича стал твёрдым как сталь. — Здоровье и образование собственного ребёнка — это для вас мелочи? Но перейдём к более серьёзным вещам. Вы предоставили суду справки из частной клиники о тяжёлом психическом заболевании моей подзащитной. Вы лично присутствовали при их получении?
— Да, лично, — отрезал Пётр, нервно косясь на своего адвоката, который вдруг побледнел.
— Как интересно, — Валентин Петрович достал из своего портфеля толстую папку и положил её перед судьёй. — Ваша честь, я держу в руках официальный, заверенный нотариально ответ от главного врача той самой клиники, на бланке которой изготовлены эти справки. Надежда Николаевна никогда не числилась их пациенткой, не проходила никаких обследований и не обращалась за помощью. Печати на предоставленных истцом справках — поддельные, выполненные кустарным способом. Более того, доктор, чья подпись якобы стоит на документе, уволился из этой клиники пять лет назад и в настоящий момент постоянно проживает за границей, что подтверждается приложенными документами.
В зале суда повисла звенящая, мёртвая тишина. Пётр побледнел как полотно, его лицо покрылось холодной испариной.
— Это… это какая-то ошибка, — пролепетал он, комкая в руках галстук. — Я не знаю, как это вышло.
— Это не ошибка, Пётр Николаевич, — отчеканил Валентин Петрович. — Это уголовное преступление — подделка официальных документов и предоставление их в суд в качестве доказательств. И это ещё далеко не всё, что я хочу предъявить. Ваша честь, мой клиент, господин Воронцов, который в настоящее время проживает в квартире ответчицы, не является уголовником или маргиналом. Напротив, он сам стал жертвой чудовищной мошеннической схемы, в которой, по странному и печальному стечению обстоятельств, был напрямую замешан истец. Мы просим суд отклонить иск о лишении материнских прав как полностью необоснованный, надуманный и содержащий сфальсифицированные улики.
Судья Петров с грохотом, от которого вздрогнули все присутствующие, опустил тяжёлый деревянный молоток на стол.
— Иск о лишении родительских прав отклоняется полностью и без права повторной подачи! — воскликнул он зычным голосом. — Девочка остаётся с матерью, так как не предоставлено ни одного убедительного доказательства того, что ответчица является ненадлежащим родителем. В отношении вас, Пётр Николаевич, суд инициирует прокурорскую проверку по факту предоставления заведомо ложных медицинских документов и попытки ввести суд в заблуждение. Заседание объявляю закрытым.
Надежда громко, взахлёб всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Глеба, который тут же обнял её и начал гладить по голове, шепча что-то успокаивающее. Валентин Петрович сдержанно, но довольно улыбался, аккуратно собирая свои бумаги в старый, но такой надёжный портфель. Пётр же, красный как варёный рак от стыда и злости, выскочил из зала суда, даже не дожидаясь своего адвоката, который растерянно пожимал плечами.
Через час он ворвался в офис, как ураган, сметая всё на своём пути. Секретарша попыталась его остановить и доложить о визитёре, но он грубо, с матом отшвырнул её с дороги и с размаху распахнул двери директорского кабинета.
— Ты! — закричал он, наливаясь кровью. — Всё из-за тебя, из-за твоей гребанной авантюры! Ты меня подставила!
Алина, сидевшая в кресле Глеба за его же столом, медленно, с ледяным спокойствием подняла глаза от документов, которые просматривала.
— Ты с ума сошёл, Пётр? — процедила она сквозь зубы. — Чего ты орёшь как потерпевший? Заткнись и сядь.
— Суд отклонил мой иск, полностью! — Пётр метался по кабинету, хватаясь за голову, дёргая себя за волосы. — Этот старик-бродяга, которого мы за человека не считали, оказался адвокатом Стремолиным! Он притащил в суд кучу бумаг и доказал, что все наши справки — липа, что печати поддельные, что доктора того уже пять лет нет в стране!
— Спокойно, говорю тебе, не истери, — Алина встала из-за стола и подошла к окну, скрестив руки на груди.
— Какой, к чёрту, спокойствие? Судья Петров, этот старый хрыч, натравил на меня прокуратуру! Меня будут проверять, следователи начнут копаться в моих документах, и выйдут на тебя, на твои схемы!
В этот самый момент за дверью кабинета Надежда, которая, несмотря на категорические просьбы Глеба, пришла доработать свою дневную смену, чтобы получить аванс, тихонько намыливала пол. Услышав знакомые крики Петра, доносящиеся из-за двери, она замерла на месте, боясь пошевелиться. Рядом с её ногой стояла тележка с чистящими средствами, а на самом верху, на чистой тряпке, лежал её старенький кнопочный телефон. Лена, которая опять сидела на стуле неподалёку, потому что Надежде опять не с кем было её оставить, тихонько подошла к тележке. Ей было скучно сидеть одной, и она хотела хоть чем-то себя занять.
— Мам, можно я поиграю в твоём телефоне в змейку? — прошептала девочка, протягивая руку к аппарату.
— Не трогай ничего, положи на место, — еле слышно, одними губами ответила Надежда, жестом показывая, чтобы дочь отошла.
Но Лена, не расслышав из-за шума за дверью, уже нажала какую-то кнопку, и на маленьком чёрно-зелёном экране загорелся красный кружок — значок диктофона, который включался отдельной клавишей. Испугавшись, девочка положила телефон обратно на тележку и послушно, на цыпочках, вернулась на свой стул. А из кабинета тем временем доносились громкие, отчётливые, словно на подбор, голоса.
— Ты кретин, Пётр, — кричала Алина, переходя на высокие тона. — Я заплатила за эти долбаные справки бешеные деньги, целое состояние! Ты что, не смог в суде отстоять элементарную позицию?
— Это я-то кретин? — завёлся Пётр, переходя на ответную брань. — А кто мне обещал, что всё пройдёт как по маслу, гладко и чисто? Ты мне говорила: обанкротим Воронцова к чёртовой матери, выведем все деньги на Кипр, а потом я спокойно заберу у Надежды квартиру, чтобы нам было где жить первое время, пока шум не утихнет!
— Да далась тебе эта убогая, вшивая халупа на окраине! — фыркнула Алина, вставая с кресла и подходя к окну. — У нас на офшорных счетах лежат миллионы, дурак ты недалёкий. Я всё продумала до мелочей, до последнего цента.
— И что теперь мне делать? Что? — Пётр схватил со стола тяжёлый степлер и швырнул его в стену, оставив в гипсокартоне глубокую вмятину.
— Никто никуда не выйдет, не дергайся, — отрезала Алина. — Я лично устранила все слабые звенья в этой цепи. Помнишь Виктора, моего бывшего мужа, который помогал мне с подделкой подписей и документов? Его больше нет в живых, он не сможет нас выдать.
— Что значит «нет в живых»? — голос Петра дрогнул, в нём появился неприкрытый, животный страх.
— А то и значит, — спокойно, как о чём-то обыденном, ответила Алина. — Попытался меня шантажировать, потребовал свою долю, пригрозил, что пойдёт к ментам. Теперь лежит в реанимации в глубокой коме и никогда из неё не выйдет. Я позаботилась об этом.
Надежда за дверью зажала рот обеими руками, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Её трясло крупной дрожью, зубы выбивали дробь. Она осторожно, стараясь не издать ни звука, подошла к тележке и посмотрела на экран телефона. Красный кружок продолжал равномерно мигать, записывая каждое произнесённое слово на диктофон.
— Ты… ты убрала его? — прошептал Пётр, и его голос сел.
— Я просто решила проблему раз и навсегда, — отрезала Алина. — А теперь слушай меня очень внимательно, и запоминай, что я скажу. Раз суд ты проиграл и ситуация стала опасной для нас обоих, оставаться здесь дольше нельзя. Снимаем всю наличность из сейфов, забираем то, что мы успели вывести на счета, и уезжаем. Сегодня ночью — поезд до границы, а там, за границей, сядем на самолёт и улетим туда, где нас никто не найдёт. Иди собирай вещи, и чтобы духу твоего здесь не было через час.
Надежда осторожно, боясь дышать, взяла телефон дрожащими пальцами, нажала на кнопку «стоп», чтобы остановить запись, а затем резко схватила Лену за руку и бросилась бежать по длинному, пустынному коридору, забыв про швабру, тележку и ведро с водой.
Вечером того же дня в тесной, но такой родной кухне Надежды царило небывалое, почти осязаемое напряжение. На обеденном столе, покрытом выцветшей клеёнкой, лежал старенький телефон, из динамика которого уже в третий раз подряд звучал холодный, расчётливый голос Алины и перепуганные выкрики Петра. Глеб сидел, сцепив руки в замок так, что побелели костяшки, его скулы ходили ходуном от едва сдерживаемой ярости. Валентин Петрович, надев очки, что-то сосредоточенно, очень быстро записывал в свой блокнот, делая пометки на полях.
— Это всё, что нужно, — тихо сказала Надежда, выключая запись. — Она призналась во всём: и в финансовых махинациях, и в том, что заказала избиение Виктора, и в подделке документов.
— Надежда, ты даже не представляешь себе, какой бесценный подарок ты нам сделала, — Валентин Петрович снял очки и посмотрел на неё с неподдельным восхищением и уважением. — Это же чистое, как слеза младенца, сердечное признание, записанное без всякого принуждения, в спокойной обстановке. Плюс у нас есть завещание отца Глеба, которое ты нашла в подвале. А ещё медицинские справки из больницы от Ильи с описанием травм Виктора. Кольцо вокруг этой банды замкнулось окончательно и бесповоротно.
— Но ведь они уезжают сегодня ночью, — сказала Надежда, чувствуя, как время уходит. — Через несколько часов их уже не будет в городе.
Глеб резко встал из-за стола, отодвинув стул с таким скрежетом, что Жучка, дремавшая в углу, проснулась и заскулила.
— Дядя Валентин, звоните следователю по моему делу, — твёрдо, командирским тоном произнёс он. — У вас же есть его прямой номер?
— Уже набираю, — пожилой юрист достал из кармана пиджака свой мобильный телефон и начал быстро нажимать кнопки. — Эту хищную птичку мы возьмём прямо на взлёте, не беспокойтесь.
На железнодорожном вокзале, несмотря на поздний час, царила привычная, немного суматошная жизнь. Гудки прибывающих и отправляющихся локомотивов разрывали сырой, пропитанный дымом воздух, шум многотысячной толпы сливался с монотонными, механическими объявлениями диспетчеров, которые эхом разносились под высокими сводами.
— Скорый поезд номер семь… отправляется с первого пути, — донеслось из репродуктора.
Алина нервно, на ходу поправляла воротник своего дорогого плаща и оглядывалась по сторонам, как загнанная лань. В руках она сжимала небольшую, но очень тяжёлую дорожную сумку, в которой лежали все её сбережения. Пётр же, обливаясь потом, тащил два огромных, неподъёмных чемодана, ругаясь на каждой кочке.
— Шевелись, быстро, — прошипела она, дёргая его за рукав. — Нам нужно успеть пройти контроль до того, как объявят посадку.
— Алина, может, ну его этот поезд к чёрту? — скулил Пётр, вытирая пот со лба. — Давай лучше на машине рванём, так надёжнее. У меня предчувствие какое-то плохое, сердце не на месте.
— Просто заткнись и иди, куда тебе говорят, — рявкнула она, подталкивая его в спину. — Не заставляй меня жалеть о том, что я связалась с таким тюфяком.
Она подтолкнула его к перрону, где уже стоял состав. До отправления поезда оставалось всего пять минут. Проводница в синей форме уже начала проверять билеты у последних, торопящихся пассажиров. Алина победоносно, хищно улыбнулась, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Ещё немного, ещё один шаг — и она будет свободна, богата и совершенно недосягаема для правосудия. Женщина подошла к своему вагону, протянула проводнице билет и уже занесла ногу на высокую подножку.
— Алина Борисовна, какая приятная неожиданная встреча! А вы, я смотрю, в отпуск собрались, далеко намылились?
Знакомый, раскатистый, басистый голос заставил её замереть на месте, превратившись в ледяную статую. Она медленно, очень медленно обернулась, боясь увидеть то, что увидит. Перед ней, широко расставив ноги и преграждая путь к вагону, стоял Илья, бывший начальник службы безопасности. А за его широкой, мощной спиной, словно из-под земли выросши, стояли четверо полицейских в форме, с непроницаемыми лицами.
— Что это значит? — Алина попыталась сохранить остатки достоинства, но голос её предательски дрогнул и сорвался на фальцет. — Пропустите меня немедленно, я опаздываю на свой поезд!
— Ваш поезд, Алина Борисовна, уже ушёл, — вперёд вышел пожилой следователь в штатском, предъявляя удостоверение. — Урташева Алина Борисовна, вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупных размерах, хищении корпоративной собственности на сумму свыше тридцати миллионов рублей, организации покушения на жизнь человека и подделке официальных документов.
Продолжение :