Тридцать первого декабря автобус сломался.
Это случилось в четыре часа дня, когда уже темнело и начинался снег — мелкий, злой, летящий не вниз, а в лицо. Григорий вёз последний рейс перед праздником. В салоне — никого. Все уже сидели по домам, резали салаты, наряжали ёлки. Только Раиса ехала, как всегда, с работы домой.
Пустой автобус на пустой дороге. Снег, темнота и тишина.
А потом автобус чихнул, дёрнулся и заглох.
— Чёрт, — выдохнул Григорий и повернул ключ зажигания.
Двигатель хрипел, кашлял, но не заводился. Он попробовал ещё раз, потом ещё. Тишина. Только ветер завывал в щелях.
— Что случилось? — спросила Раиса, вставая с места.
— Не знаю. Похоже, топливный насос. Или проводка. — Он хлопнул ладонью по рулю, выругался сквозь зубы. — Новогодний подарок, блин.
Он вышел на улицу, открыл капот. Рая осталась в салоне — смотрела в окно, как он возится с железом, подсвечивая себе телефоном. Снег падал на его непокрытую голову, на плечи, на руки. Он работал молча, сосредоточенно, иногда постукивая по чему-то гаечным ключом.
Через десять минут он вернулся — злой, замёрзший, с красными руками.
— Не заведу, — сказал он. — Здесь не починить. Нужен эвакуатор, но в праздник… — Он махнул рукой. — До посёлка километров десять. Пешком не дойти — заметёт.
Рая посмотрела в окно. Снег валил всё сильнее, дороги уже не было видно — только белая пелена. Температура падала. Она вспомнила мать — одну дома, без ухода, без еды.
— Гриш, мне надо домой, — сказала она тихо. — Мать одна.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Взял за руку — его пальцы были ледяными.
— Не дойдёшь, Рая. Замёрзнешь. — Он оглянулся на салон, на сиденья. — Тут мы хотя бы в тепле. Двигатель не работает, но печка ещё греет — я сейчас аккумулятор поберегу, будем включать по чуть-чуть. Переночуем. Утром, может, трактор проедет.
Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Десять километров по снегу в минус двадцать пять — это смерть. Глупая, бессмысленная, новогодняя смерть. Она не имела права. Ради матери. Ради… ради того, что ещё только начиналось.
— Хорошо, — сказала она и села обратно. — Давай.
***
Они устроились на заднем сиденье — там было меньше сквозняков. Григорий достал из бардачка старый армейский плед, расстелил на сиденье. Потом нашёл в сумке Раисы её шарф и укрыл им её ноги.
— Ты чего? — спросила она. — Сам мёрзнешь.
— Я привыкший, — буркнул он. — А ты — девушка.
— Какая девушка? Мне сорок.
— Для меня — девушка.
Она не нашлась, что ответить. Просто подвинулась, освобождая место рядом.
— Садись, — сказала она. — Вместе теплее.
Он сел. Рядом. Близко — плечо к плечу, бедро к бедру. Автобус остывал, но там, где они соприкасались, было горячо. Как у печки. Как у костра. Как в тот вечер в парке, только сильнее.
Снаружи выла метель. Внутри было тихо . Раиса вдруг подумала, что это похоже на смерть. Или на рождение. Остановка между прошлым и будущим, где нет ничего, кроме них двоих.
— Гриш, — сказала она. — Расскажи что-нибудь.
— О чём?
— О себе. Всё, что не рассказал. Про рисунки. Про то, почему не стал художником.
Он помолчал. Потом достал из внутреннего кармана куртки тот самый блокнот — потрёпанный, в пятнах от кофе, с оторванным уголком. Положил ей на колени.
— Смотри, — сказал он. — Это всё ты.
Рая открыла блокнот. На первой странице — её спина в пуховике, пучок на затылке. На второй — её профиль, который она увидела в зеркале тысячу раз: серые глаза, тонкие губы, усталая складка у рта. На третьей — её руки, сжимающие сумку. На четвёртой — её улыбка. Та самая, первый раз, когда она сказала «хорошо, Гриша».
Она переворачивала страницы и не могла говорить. На некоторых рисунках она была в автобусе, на других — на остановке, на одном — спящая. Она не знала, когда он успел её нарисовать. Может, вчера. А может, год назад.
— Ты следил за мной? — спросила она шёпотом.
— Нет. Я просто смотрел. И запоминал, — ответил он. — Я же говорил: художник недоученный.
Она закрыла блокнот, прижала к груди.
— А почему не стал? Художником?
Григорий долго молчал. Смотрел в окно на снег, на темноту, на свою жизнь, которая умещалась в несколько фраз.
— Потому что в девяностые надо было есть. Я пошёл водителем — сразу дали зарплату, жильё, хоть какое-то. А рисовать… — Он усмехнулся. — Рисовать я себе запретил. Думал, насовсем. А потом увидел вас и понял — не могу больше не рисовать.
Рая сидела, сжимая блокнот, и чувствовала, как что-то огромное поднимается внутри. Не любовь даже — что-то большее. Признание. Понимание того, что ты кому-то нужна не как вещь, не как помощь, не как удобство. А как воздух. Как свет. Как эти рисунки.
— Гриша, — сказала она. — Ты меня целовать будешь?
Он повернулся к ней. В темноте салона горели только его глаза — серые, как пепел, но сейчас в них тлел огонь.
— Боюсь, — сказал он хрипло.
— Чего?
— Что не смогу остановиться.
— А не надо останавливаться.
Он поцеловал её. Нежно, осторожно, как будто она была из стекла. Потом сильнее. Потом она обхватила его лицо ладонями, провела пальцами по щетине, по шраму на подбородке, по губам — сухим, горячим, пахнущим табаком и морозом.
Они целовались долго. Автобус давно остыл, снег залепил окна, внутри было темно .
Потом Рая положила голову ему на плечо, он обнял её, укрыл пледом. Она слышала, как бьётся его сердце — ровно, гулко, надёжно.
— Гриш, — прошептала она. — А что завтра?
— Завтра — Новый год, — ответил он. — А послезавтра мы что-нибудь придумаем.
— Придумаем? — переспросила она.
— Вместе, — сказал он.
Она закрыла глаза. За окном выла метель, но ей было тепло. Теплее, чем когда-либо за последние годы...
Перед сном она подумала о матери — одна, в тёмном доме, без ужина. И сердце кольнуло. Но Григорий погладил её по волосам и сказал:
— Выживет. Мы утром быстро доберёмся. Потерпи, Рая.
Она кивнула. И уснула — прямо так, сидя, на его плече. Среди железа, холода и снега. В первый раз за много лет — без страха.
Ей снилась заря. В той заре не было ни автобуса, ни болезни, ни одиночества. Только они двое и длинная дорога, по которой можно идти вечно.
Она проснулась от того, что кто-то стучал в окно. Тракторист дядя Ваня, матерясь сквозь снег, кричал:
— Живы, что ли? Эй, Гришка, вы там?
Григорий открыл глаза, посмотрел на Раю, на её растрёпанные волосы, на следы поцелуев на шее — и улыбнулся. Так, как не улыбался никогда.
— Живы, — сказал он. — Ещё как живы.
Они вылезли из автобуса, и холод ударил в лицо. Но Рая не почувствовала — она всё ещё была в том сне, где не было зимы. Дядя Ваня подсадил их в трактор, Григорий сел рядом с ней, взял за руку.
— Рая, — сказал он тихо. — Ты как?
— Все хорошо, — ответила она и сжала его пальцы.
Трактор заревел, сдвинулся с места. Автобус остался позади — железный, пустой, засыпанный снегом. А они ехали вперёд. Вдвоём. В новую жизнь.
Им казалось, что самое страшное позади.
Они ошибались..
Продолжение следует...