Раиса вернулась домой в восьмом часу утра, ввалилась в прихожую, скинула заиндевевшие сапоги и побежала в спальню матери. Та лежала на боку, одеяло сбилось, глаза открыты — смотрела в потолок невидящим, прозрачным взглядом. Жива. Дышит. Раиса перевела дух, поправила одеяло, подложила сухую простыню — ночное бельё было мокрым. Мать даже не шелохнулась.
— Мам, прости, — прошептала Рая. — Я не могла. Метель. Автобус сломался.
Мать не ответила. Она больше никогда не ответит. Рая знала это, но всё равно каждый раз ждала — вдруг повторится то утро, когда мать встала и сказала «иди гуляй». Чудо. Единственное за три года.
Чудес больше не было.
Григорий пришёл к ней только второго января. Позвонил в дверь, держа в руках пакет с мандаринами и бутылку шампанского.
— С наступившим, — сказал он виновато.
— Проходи, — ответила Рая.
Он зашёл в дом .Оглядел маленькую прихожую, кухню с облезлыми обоями, запах лекарств и старости, который пропитал стены. Ничего не сказал. Просто поставил пакет на стол и спросил:
— Как она?
— Так же, — Рая пожала плечами. — Ни лучше, ни хуже.
Он хотел зайти в спальню, познакомиться. Она не пустила.
— Не надо, Гриш.. И ей всё равно.
Он не спорил. Они сели на кухне, выпили по глотку шампанского — кислого, холодного, праздничного только по названию. Молчали. Молчание уже не было тёплым, как в автобусе. Оно было тревожным — как затишье перед бурей.
— Рая, — сказал он. — Я увольняюсь.
Она подняла глаза.
— Почему?
— Автобус списали. Тот, старый. Новый дают, но маршрут меняют — теперь через соседний посёлок, в другую сторону. Тебя возить не буду.
Она смотрела на него, и внутри, под рёбрами, снова начало сжиматься.
— А я? — спросила она тихо. — Как я теперь на работу?
— Электричка есть. Или я могу… — Он запнулся. — Могу забирать тебя на машине. Каждое утро. Каждый вечер.
— У тебя бензина не хватит.
— Хватит, — сказал он твёрдо. — Если ты согласна.
Она не ответила. Встала, подошла к окну. На улице темнело — в четыре часа уже сумерки.
— Гриш, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты не боишься, что я тебя затащу в эту яму? Что ты будешь возиться с моей матерью, с моей усталостью, с моими долгами?
— А ты не боишься, что я умру от инсульта через полгода, как мой отец? — ответил он вопросом на вопрос.
Она обернулась.
— Что?
— У нас мужчины долго не живут. Сорок пять — пятьдесят. Сердце. Давление. Я курю, пью, сплю по четыре часа. — Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Я тебе не подарок, Рая. Я тебе — мужчина с кучей проблем и короткой жизнью.
Она подошла к нему, села рядом. Взяла его руку — грубую, с твёрдыми мозолями на ладони — и прижала к своей щеке.
— А я тебе — женщина с привязанной к кровати матерью и пустыми карманами. Мы друг друга стоим, Гриша.
Он поцеловал её в лоб — долго, нежно, как целуют перед долгой разлукой.
— Я заеду завтра в шесть, — сказал он. — Встретимся на остановке. Как обычно.
— Как обычно, — повторила она.
Он ушёл. Рая постояла у двери. Потом пошла к матери, села рядом, взяла за руку.
— Мам, — сказала она шёпотом. — Он хороший. Ты бы его одобрила.
Мать молчала. Только веки чуть дрогнули — может, от ветра, а может, от слов.
***
На следующее утро Григорий не приехал.
Рая прождала на остановке сорок минут. Сначала думала — опоздал, машина не завелась. Потом — забыл, перепутал день. Потом позвонила. Телефон молчал. Ещё раз. Ещё.
Она не знала номера автопарка.. Не знала ни одного его друга — были ли они вообще. Она знала только его голос, его руки, его рисунки в блокноте. И всё.
Поехала на электричке, опоздала на работу, начальник сделал выговор. Весь день она не могла работать — смотрела в монитор, перебирала в голове все варианты. Он заболел. У него сломалась машина. Он просто проспал. Он…
В пять часов она поехала обратно. На электричке. Дома переоделась, накормила мать, поставила варить суп — на всякий случай. Позвонила снова. Абонент недоступен.
Ночью она не спала. Сидела у окна, смотрела на темноту, на снег, который снова пошёл — крупный, медленный, похожий на перья. Внутри, под рёбрами, было пусто.
Она решила: завтра поеду в автопарк. Узнаю адрес. Найду.
Утром, когда она уже собиралась выходить, раздался звонок. Незнакомый номер. Женский голос — усталый, равнодушный, как диктор в справочной.
— Вам звонят из городской больницы. Вы Раиса Петровна?
— Да, — сказала она, и сердце ухнуло вниз, в пятки.
— У вас есть родственник Григорий Степанович Кузнецов?
— Нет, — выдохнула она. — То есть да. То есть… он не родственник. Он… друг.
— Вас записали как экстренный контакт. Григорий Степанович госпитализирован сегодня ночью. Инсульт. Операция прошла, он в реанимации. Приезжайте.
Трубка выпала из рук. Рая стояла посреди кухни, смотрела на белый снег за окном и не могла дышать. Воздух стал тяжёлым, как вода. Она вспомнила его слова: «Ты не боишься, что я умру от инсульта через полгода?»
Не через полгода. Через два дня.
Она упала на колени прямо на линолеум, обхватила голову руками и завыла — громко, страшно. Мать в спальне зашевелилась, застонала в ответ. Они выли вдвоём — одна на кровати, другая на полу, — и это было страшнее любой метели.
Потом Рая поднялась. Вытерла лицо подолом фартука. Нашла телефон, набрала соседку — попросила присмотреть за матерью. Надела пальто, сапоги . Вышла на улицу.
Снег шёл. Белый, чистый, равнодушный.
Она шла до остановки пешком, не видя дороги. Электричка пришла через полчаса. Вагон был пуст — все давно на работе. Рая села у окна, прижалась лбом к стеклу и смотрела на поля, на леса, на серое небо.
В больнице её не пустили в реанимацию. Медсестра — молодая, наглая — сказала: «После пяти, в приёмные часы. И то не факт. Он в тяжёлом».
Рая села на пластиковый стул в коридоре, положила сумку на колени и замерла. Как статуя. Как те женщины, которые сидят в приёмных покоях годами, держа в руках свёртки с передачами, которые никто не съест.
Она сидела три часа. Не ела, не пила, не плакала. Просто смотрела на дверь реанимации — белую, глухую, с круглым окошком, за которым ничего не видно.
В пять её пустили.
Он лежал на койке, опутанный трубками и проводами. Лицо серое, как пепел. Глаза закрыты. Рука безвольно лежала поверх одеяла, иссечённая синяками от капельниц.
— Гриша, — позвала она тихо.
Он не открыл глаз. Но веки дрогнули. Пальцы шевельнулись — чуть-чуть, едва заметно.
Она взяла его за руку — осторожно, боясь повредить трубки. Села на край кровати.
— Я здесь, — сказала она. — Я рядом. Ты не один.
Его пальцы слабо сжали её ладонь. Один раз. И разжались.
Рая сидела так до самого вечера. Медсёстры заглядывали, вздыхали, но не прогоняли. За окном темнело..
— Гриша, ты обещал. Ты сказал — вместе. Ты не имеешь права умирать. Ты понял? Не имеешь.
Он не отвечал. Только аппарат рядом пищал ровно, отмеряя его жизнь — короткими, прерывистыми глотками.
В полночь Рая вышла на крыльцо больницы. Снег всё шёл. Фонарь над входом горел жёлтым — ровно таким же, как лампа в её доме. Как в автобусе.
Она подняла лицо к небу. Звёзд не было — только бесконечная белая пелена.
— Господи, — сказала она вслух. — Если ты есть… не забирай его. Пожалуйста. . Оставь его. Мне больше ничего не надо. Ничего.
Снег падал ей на лицо, таял, стекал по щекам — как слёзы..
Она вернулась в палату. Села на стул рядом с койкой, взяла его руку в свои.
— Завтра, Гриша, — сказала она. — Завтра будет новый день. И ты проснёшься. Потому что я так сказала.
Он не проснулся ни завтра, ни послезавтра. Но он дышал. Сам. Без аппарата. И Рая держала его за руку, не отпуская, словно могла передать ему своё тепло, свою жизнь, своё упрямство.
Продолжение следует ....