Предыдущая часть:
Тем временем остальные мамочки уже покормили своих малышей, и няня снова зашла в палату со своей передвижной каталкой, чтобы увести детей в детскую комнату. Константин с бесконечной любовью и острой жалостью смотрел на свою маленькую девочку, которая одна во всей палате была лишена материнской любви и материнского молока. Он бережно, словно она была сделана из хрусталя, поцеловал её в тёплый лобик и прошептал:
— Пока, доченька. Мы с тобой не пропадём, не бойся.
С тяжёлым, разрывающимся от боли сердцем он вышел из палаты, оставив сердито молчавшую Надежду на суд соседок, которые провожали его сочувственными взглядами. У него не хватило сил обнять жену или поцеловать на прощание. Мужчина был совершенно опустошён и раздавлен.
На следующий день он ещё раз переговорил с лечащим врачом, Борисом Алексеевичем, и тот согласился с его опасениями. Надежда психологически не была готова к восприятию близнецов. Иногда такое случается.
— Знаете, ведь беременность и роды — это очень загадочное и сложное явление, — сказал Борис Алексеевич, пожимая плечами. — Порой с женщиной в этот период происходят совершенно непредсказуемые вещи. Зарождение новой жизни, рост внутри нового существа — это вам не шуточки. Мужчины, скажем, к этому не способны. Будем наблюдать за вашей женой, не волнуйтесь. Но тут чаще всего нужно просто время, чтобы мамаша свыклась со своим новым положением. И хорошо, если это состояние, которое наблюдается сейчас у вашей супруги, пройдёт дома, в привычной, знакомой обстановке. Дома и стены помогают, как говорится.
— Спасибо вам огромное, доктор, — сердечно поблагодарил его Константин, пожимая руку. — Вы мне спасли сразу троих.
Доктор не стал расстраивать многострадального мужа сообщением о том, что у Надежды уже была психолог, которая ничего не добилась от упрямой женщины.
«С таким мужем никакая жена не пропадёт, — решил Борис Алексеевич. — Всё у них образуется».
Не тут-то было. Ещё через сутки Надежде наконец принесли сына. Она долго, пристально всматривалась в лицо маленького ребёнка, изучала каждую его чёрточку, но на руки так и не взяла. Потом переспросила у медсестры, с сомнением в голосе:
— Это точно мой сын? Вы не ошиблись?
— Ну конечно, ваш, — ответила сестра с лёгкой улыбкой. — У него все документы при себе. Вот смотрите, на обеих ручках браслетики с вашей фамилией. И ещё вот тут, на одеяльце, бирка.
Она собралась было раскрыть одеяльце, чтобы показать все отметины, но тут Надежда, до сих пор напряжённо и подозрительно смотревшая на мальчика, вдруг скривила лицо и громко вскрикнула:
— Нет! Это не мой Сергей! У него совсем другое лицо, не такое! Моего сына подменили!
Она зарыдала в голос, не стесняясь слёз, потом упала лицом в подушку и принялась колотить по ней кулаками, продолжая что-то бессвязно выкрикивать. Соседки по палате снова заволновались, зашептались, кто-то попытался успокоить её. Уже готовая к разным выходкам медсестра растерялась и, не зная, что делать в такой ситуации, продолжала стоять на месте с младенцем на руках.
В это время в палату заглянула палатная сестра Нина, которая слышала, что Надежде наконец принесли долгожданного сына. Будучи в курсе всех предыдущих событий, она хотела убедиться, что на этот раз всё прошло нормально. Увиденное её откровенно шокировало. Но не зря Нина считалась самой строгой и самой профессиональной из всех сестричек в отделении. Мигом разобравшись в ситуации, она решительно подошла к Надежде и приказным, не терпящим возражений тоном произнесла:
— Встаньте, приготовьтесь, я буду делать вам укол.
Надежда автоматически, как заведённая, поднялась с кровати и обнажила предплечье, продолжая тихо бормотать что-то себе под нос.
— Подождём минутку, — остановила её Нина. — В таком состоянии нельзя делать вам инъекцию. Что случилось? Говорите чётко, без слёз и крика. Я слушаю.
— Мне подменили ребёнка, — сказала Надежда с глухой, ледяной ненавистью, глядя на детскую сестру, которая всё ещё стояла с её сыном в руках. — Это не мой сын, я его не узнаю.
— Да вы что, Надежда Петровна, как такое может быть? — мягко, но твёрдо возразила Нина. — Это стопроцентно ваш ребёнок. Посмотрите, как они с сестрёнкой похожи, просто две капли воды! И носик у него — точная копия вашего. Сами поглядите.
Вот это Надежде категорически не нравилось. Этот Сергей был похож на свою сестрёнку, а не на того Сергея, которого она потеряла. Но носик, пожалуй, и в самом деле был её, Надеждин. Женщина искоса, с подозрением поглядывала на мальчика и о чём-то напряжённо думала.
Детская медсестра наконец обрела дар речи и тоже начала торопливо объяснять:
— У нас в отделении интенсивной терапии сейчас всего четверо детей, — сказала она Надежде. — Из них три девочки. Ваш мальчик — единственный мальчик на всём этаже. Как же его могли подменить, скажите на милость?
Надежда немного успокоилась, плечи её опустились. А в ответ на безмолвный, одобрительный кивок Нины медсестра быстро положила малыша на кровать к матери и тут же вышла из палаты, сама не веря, что так легко отделалась.
Остальные женщины в палате молча, затаив дыхание, наблюдали за тем, что будет делать Надежда дальше. Обстановка в их общей палате складывалась очень неспокойная. Им было тягостно соседство с такой непредсказуемой родительницей, от которой можно было ожидать чего угодно. Надо сказать, что все они были простыми, душевными женщинами. Только молоденькая студентка Варя была первородящей, а две другие мамочки уже имели старших детей. Они особенно жалели заброшенную дочку Надежды и по очереди, тайком от неё, кормили девочку своей грудью. Может быть, они и осуждали нерадивую мать, но поговорить с ней не было никакой возможности. Надежда абсолютно не шла на контакт, отмалчивалась или лежала, демонстративно отвернувшись к стене. Вот и сейчас они только украдкой, исподтишка наблюдали за происходящим.
Нина, сделав вид, что ей нужно что-то сделать в палате, отошла к одной из кроватей. Она тоже не хотела мешать процессу знакомства малыша с мамой и, упаси боже, провоцировать новый приступ агрессии. Надежда тем временем снова подолгу разглядывала каждый крошечный пальчик на руках сына, изучала его личико, вглядывалась в каждую морщинку. Она словно искала в нём черты сходства с умершим Сергеем, своим первенцем, но не находила их. И всё же близкое присутствие этого маленького, беспомощного существа рядом с собой придавало ей какое-то странное умиротворение, и она потихоньку начала привыкать к этому ребёнку.
«Пусть Сергей выглядит по-другому, — подумала она. — Но я-то знаю, это он. Это мой сын вернулся ко мне».
Она была этому безмерно рада. На лице женщины появилось удовлетворённое, почти счастливое выражение.
Шло время. В палате царила тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами младенцев. Нина о чём-то тихо беседовала с мамой-студенткой. Краешком глаза она продолжала наблюдать за Надеждой. И вот она осторожно взяла ребёнка на руки, освободила грудь и начала кормить сына. Её лицо, склонённое к мальчику, стало прекрасным и умиротворённым. Глаза прояснились, на губах заиграла мягкая, нежная улыбка. Лицо Надежды сияло таким счастьем, словно это не она всего десять минут назад закатила сотрудникам роддома ничем не объяснимую истерику, выдумав фантастический предлог о подмене ребёнка.
Словно почувствовав, что мама кормит братишку, в соседней кроватке закряхтела и заворочалась дочь Надежды. Желая закрепить успех и не упустить момент, Нина решила взять быка за рога.
— Похоже, что ваша малышка тоже хочет кушать, — громко сказала она. — А может, она просто по братику соскучилась? Вы можете спокойно кормить обоих детей одновременно, Надежда Петровна. Давайте я вам помогу.
Говоря это, она взяла девочку на руки и понесла её к кровати Надежды.
— Сейчас мы приложим их к груди с двух сторон, и всё у нас получится прекрасно, — продолжала она бодрым голосом.
Она резко замолчала, когда подняла глаза на Надежду. Та посмотрела на медсестру таким тяжёлым, ледяным взглядом, что у Нины встал комок в горле.
— Идите и займитесь своими делами, — резко, отрывисто ответила Надежда. — Я сама разберусь, кого и когда мне кормить.
Нина поспешила удалиться, чувствуя себя не в своей тарелке. Она боялась, что может вызвать своими действиями новый взрыв эмоций у этой непредсказуемой пациентки. Никому не нужен скандал, а особенно нежелателен он в палате, где маленькие дети лежат вместе с мамами. Опытная медсестра прекрасно понимала это. Одного она не понимала: как при таком огромном стаже и многолетней практике она не сумела справиться с одной нервной барышней? Впрочем, не она одна была бессильна. Все в роддоме уже знали, что эта мамаша не поддалась ничьим уговорам — ни опытнейшего доктора Бориса Алексеевича, ни поднаторевшего в общении со сложными больными психолога. Нина решила немедленно доложить врачу о странностях поведения пациентки. Ей было по-матерински жаль крошечную малышку, которой родная мать отказала не только в любви и ласке, но даже в самом необходимом — в материнском молоке.
«В прежние времена это означало бы для ребёнка верную голодную смерть, — с горечью сказала Нина себе. — Бедная, бедная девочка. За что же ей такое наказание?»
Можно только предполагать, до какой степени были рады сотрудники родильного дома, когда Надежда с детьми наконец отправилась домой. Проблемная мамаша с её непредсказуемыми капризами изрядно надоела также и соседкам по палате, хотя те время от времени сменялись — их выписывали быстро, а с близнецами нахождение в стенах учреждения затянулось дольше обычного. Двойня не всегда нуждается в таком длительном наблюдении в первые дни жизни.
Наконец долгожданный день выписки настал. Константин был совершенно счастлив, держа в руках два белых пищащих конверта. Он приехал в роддом раньше положенного времени, раздал подарки врачам и медсёстрам, поблагодарив их за терпение и заботу. Мужчина прекрасно понимал, насколько сложной и неудобной пациенткой была для персонала его жена, и хотел выразить свою искреннюю признательность этим людям за их понимание и профессионализм. Теперь он поочерёдно заглядывал в розовые личики дочки и сына, осторожно приоткрывая белоснежную простынку над ними. Ему не терпелось поскорее попасть домой, где уже с самого утра вовсю хлопотали призванные по такому случаю родственники.
Родственники не подкачали: супругов с детьми ждали дома с накрытыми столами и радостными улыбками.
— Ура! Поздравляем! — раздались громкие, приветственные крики, едва родители с двумя белыми свёртками переступили порог своей квартиры.
Всеобщая радость и возбуждение близких оказали на Надежду хорошее, успокаивающее воздействие. Её лицо разрумянилось, на губах появилась жизнерадостная, почти безмятежная улыбка. Принимая поздравления родных, женщина выглядела по-настоящему счастливой — она обнимала и целовала каждого из пришедших, говорила тёплые слова благодарности. Никто из гостей не заметил её повышенного, трепетного внимания к одному из конвертиков и полного, ледяного равнодушия к другому. В доме царила суета и праздничный шум. Надежда распеленала сына, гукала над ним, разговаривала с ним на своём, особенном языке. Казалось совершенно естественным, что раз детей двое, то мать занимается одним, а отец — другим. Пока девочкой была занята бабушка, Марина Владимировна.
— Вот она, моя красавица, моя ненаглядная внученька! — приговаривала она, умилённо глядя на девочку. — Да какая же ты у нас хорошенькая, какая умненькая! И даже не плачешь у бабушки на ручках.
Она никак не могла налюбоваться на внучку, а внука пока видела только мельком, со стороны. Надежда не спускала сына с рук ни на минуту, словно боялась, что его у неё отнимут.
Праздник проходил шумно и весело. Слышались повторные, всё более цветистые с каждой новой рюмкой поздравления. Поднимались тосты за здоровье мамы и детей. Марина Владимировна, мама Надежды, вспоминала свою тётку, у которой тоже когда-то родились близнецы, и рассказывала, как тяжело им пришлось в первое время. Женщины принялись вспоминать свои собственные роды — излюбленная женская тема, которая никогда не надоедает. Мужчины вышли на балкон покурить и обсудить свои, мужские дела. Долгое, затянувшееся празднование подходило к концу, но гости не спешили расходиться. Надежда нетерпеливо поглядывала на часы, висевшие на стене. Ей не терпелось поскорее выпроводить всех и остаться наконец наедине с её Сергеем. Но гости, казалось, и не думали уходить. Рождение близнецов — событие нечастое, и все хотели как следует отметить это радостное событие. К тому же все присутствующие хорошо помнили трагическую историю смерти маленького Серёжи, которого все знавшие любили, и искренне сопереживали супругам в их горе. И сегодня особенно родители Надежды — Пётр Николаевич и Марина Владимировна — были рады за дочь. Они надеялись от всей души, что благодаря рождению близнецов Надежда наконец-то сможет пережить страшную утрату первенца.
Константин радовался и тревожился одновременно. Он всё время задавал себе вопрос: как поведёт себя Надежда дома, в отсутствие посторонних глаз, когда не нужно будет притворяться нормальной? Пока он боялся даже лишний раз взглянуть в её сторону — настолько обычным и спокойным было её поведение по сравнению с тем, что творилось в родильном доме. В пору было сплюнуть через плечо или пошептать от сглаза. Надежда вместе с ним даже проводила гостей до дверей, со всеми попрощалась и поблагодарила за визит и подарки. Всё шло как нельзя лучше. Но Константин с замиранием сердца понимал, что это только внешнее, показное спокойствие.
Так и произошло, как только за последним гостем закрылась дверь. Дети проголодались, и первым делом Надежда тщательно вымыла руки и принялась кормить сына. Ребёнок с удовольствием чмокал губами, прихлёбывая молоко, а Надежда любовалась им, не отрывая глаз. Идиллическая картина под названием «Счастливое материнство». А рядом, в кроватке, лежала голодная девочка. Она не кричала во весь голос, а только тихонько покряхтывала и повизгивала, пытаясь привлечь к себе внимание. Константин осторожно взял дочь на руки и сделал попытку подложить её к матери, но та сверкнула на него глазами.
— Убери её, — ледяным тоном приказала Надежда. — Я же тебе ясно сказала: сам будешь её кормить.
— Но тебе же ничего не стоит покормить и её тоже, — уговаривал жену Костя, стараясь говорить спокойно и рассудительно. — Посмотри, сколько у тебя молока, оно только прибудет, если ты будешь давать обе груди. Ты же сама это знаешь.
— Нет. — Надежда даже не повернула головы. — Я тебе сразу сказала: убери её и не подходи ко мне больше с ней. Я не буду её кормить. Сам за ней и смотри.
— Это же твоя родная дочь, Надежда! — воскликнул Константин с болью в голосе. — Ты носила её так же, как и сына. Они вместе росли у тебя в животе. И вдруг ты отказываешься от неё, от нашей первой дочери?
Надежда упрямо молчала, не желая вступать в спор.
— Посмотри на неё, — продолжал убеждать её Константин, поднося девочку поближе. — Они с Серёжей похожи как две капли воды. У неё такие же губки, как у него. Нос — точная копия твоего. Возьми её, Надежда, ну пожалуйста. Разве ты сама могла бы вырасти без мамы? Подумай, каково ей сейчас без тебя.
— Нет, убери её, — как заведённая, механически повторила Надежда. — Она мне мешает. Корми её сам.
И тут же с улыбкой, полной нежности, снова склонилась к сыну, поглаживая его по головке.
Такая резкая, мгновенная перемена в облике и поведении жены уже не удивляла Константина. В глубине души он тревожно ожидал чего-то подобного. Более того, он заранее, ещё до выписки из роддома, купил банку молочной смеси и несколько бутылочек для кормления, предвидя, что мать и дома откажется кормить девочку. Ему было бесконечно, до слёз обидно за этого ни в чём не повинного, крошечного человечка. Он был готов сделать всё, что в его силах, для своих детей. Бессонными ночами, когда мысли о странностях поведения жены не давали ему покоя, Константин перерыл весь интернет, начитался статей о послеродовой депрессии, изучил все тонкости искусственного вскармливания младенцев. Как же он хотел, чтобы всё прошло и Надежда вернулась бы в своё прежнее, нормальное состояние! Пусть она никогда не баловала его заботой, пусть бы даже совсем не занималась хозяйством, лишь бы она была прежней, без этих диких, на его взгляд, выходок, без этой навязчивой, больной идеи: «Сергей, я родила тебя вновь». Он готов был разрыдаться от отчаяния и бессилия, но не мог себе этого позволить. Его ждала голодная малышка, его дочь. Он быстро приготовил смесь, остудил её до нужной температуры и пошёл кормить ребёнка, за которого отныне отвечал только он один. Матери эта девочка была не нужна, и это стало окончательно и бесповоротно ясно.
Надежда занималась только сыном, совершенно не обращая внимания на дочь. Константину казалось порой, что девочка сама каким-то чутьём понимает, насколько она нежеланна для матери. Большую часть времени она лежала тихо, молчала, а если и жаловалась на что-то, то так скромно и тихо, что посторонний человек и вовсе не обратил бы внимания на её деликатное, жалобное покряхтывание. Даже имя для дочери Константин придумывал сам.
— Надежда, как мы назовём дочку? — спросил он на следующий день после выписки. — Дочь так дочь. А звать её как будем? Надо документы на детей оформлять, свидетельства о рождении получать.
— Мне всё равно, — равнодушно, не глядя на мужа, ответила Надежда, не отводя взгляда от сына. — Называй как хочешь, мне без разницы.
Константин назвал девочку Елизаветой — в честь своей давно умершей мамы, которую он очень любил и помнил. Он мечтал, чтобы его дочь выросла такой же доброй, милой и жизнерадостной, какой была Елизавета Тимофеевна.
«Пусть будет жизнелюбивой и красивой, как моя мать, — подумал он с горечью. — И хорошо бы ничего от своей собственной мамы, теперешней Надежды, не переняла».
Такая глубокая, едкая горечь засела в душе Константина, что не всякий бы смог его понять. Любое радостное событие теперь имело для него этот горький привкус беды, которая прочно поселилась в их семье после смерти первенца.
Продолжение :