Предыдущая часть:
Пришло также много родителей из класса Сергея и даже несколько его одноклассников, которым родители разрешили присутствовать на траурной церемонии. Если бы Надежда и Константин были в состоянии хоть что-то замечать вокруг себя, они были бы тронуты тем, сколько людей пришли разделить их горе, несмотря на довольно сильный мороз, стоявший в тот день. Даже маленькие дети простояли всю долгую церемонию без единой жалобы, подавленные глубиной этой трагедии, хотя, возможно, и не до конца осознавая её истинный масштаб.
На похоронах Константин плакал навзрыд, не стесняясь своих слёз, и, пытаясь хоть как-то сдержать душевную боль, которая разрывала его изнутри, громко и мучительно стонал. Надежда не плакала и не кричала. Она стояла окаменевшая, словно превратившись в статую, застывшую в своём невыносимом горе. Перед тем как навсегда закрыть крышку гроба, женщина подошла к телу сына, медленно наклонилась, поцеловала его в холодный лоб и едва слышно, одними губами прошептала:
— Я верну тебя, слышишь? Обязательно верну. Чего бы мне это ни стоило.
Как во сне отсидели они поминальный обед. У них не осталось ни сил, чтобы организовать его, ни желания разговаривать с пришедшими людьми. Все хлопоты по проведению поминок взяли на себя родители Надежды и другие родственники. Люди, которые пришли на похороны, чтобы разделить с Надеждой и Костей их непомерное горе, видели своими глазами, до какой нечеловеческой степени велика была скорбь родителей по погибшему сыну. Константин выглядел совершенно отрешённым от всего мира, а Надежда тревожно озиралась по сторонам, словно кого-то искала, или же неимоверно спешила поскорее уйти оттуда. Казалось, она и в самом деле торопилась домой, не в силах больше оставаться на кладбище ни секунды.
Едва супруги переступили порог своей квартиры, вернувшись с похорон, женщина вдруг начала торопливо раздевать мужа, не говоря ни слова.
— Что ты делаешь, Надежда? — опешил Константин, глядя на неё.
— Раздевайся скорее! — приказала она, наклоняясь и принимаясь расстёгивать ему брюки. Он в испуге отвёл её руки в сторону, пугаясь её неистового, почти безумного порыва и её страшного, искажённого лица.
А Надежда, пройдя в комнату и лихорадочно срывая с себя платье, а затем и бельё, продолжала возбуждённо, на грани истерики:
— Нам нужно прямо сейчас зачать ребёнка! Я дала Сергею слово, понимаешь? Я ему сказала: «Я снова тебя рожу». Только сделать это надо быстро, пока душа сыночка ещё не улетела навсегда. Тогда я смогу родить его снова, Сергея. Ты разве не понимаешь? Только с ним мы будем счастливы.
Константин кое-как пришёл в себя от того ступора, который охватил его во время похорон и не отпускал до сих пор, и с ужасом смотрел на жену. Он подумал, что она просто не в себе от пережитого горя, поэтому ничего не сказал, а только обнял её и сам разрыдался. Но жена продолжала настойчиво твердить своё.
— Ну же, Костя, давай скорее, я же жду! — с диким, лихорадочным блеском в глазах повторяла Надежда, хватая его за руку и тут же снова принимаясь стягивать с него штаны, одновременно таща его в сторону спальни.
— Ты с ума сошла, что ли? — возмутился Константин, снова отрывая её руки от себя и мягко, но решительно отталкивая. — Мы только что похоронили нашего сына!
— Да, похоронили, — почти кричала Надежда. — И теперь нам надо его вернуть. Мы обязаны прямо сейчас сделать нового ребёнка. Это и будет Сергей. Как ты не понимаешь таких простых вещей?
— Да чего ты от меня хочешь? — взорвался Константин. — Я тебе что, робот, что ли? Как я могу сейчас этим заниматься, после всего, что случилось?
Измученный, обессиленный мужчина не нашёл ничего лучше, как демонстративно уйти спать в комнату сына, которая теперь стояла пустая и безмолвная. Не желая повторения этой жуткой, унизительной сцены, он закрыл дверь изнутри на защёлку.
«Нет, что-то явно не то творится с женой, — подумал Константин, прислоняясь спиной к холодной двери. — Неужели у неё от горя повредился рассудок? Её нужно показать психиатру, иначе она и себя, и меня погубит».
Он уже не помнил, когда в последний раз нормально ел или спал. На поминках его заставили выпить водки, от чего на душе стало только хуже. Улёгшись прямо в одежде на кровати Сергея, он провалился то ли в тяжёлый сон, то ли в беспамятство. Утром, когда он вышел на кухню, то застал жену в неожиданно хорошем настроении. Она тихонько напевала себе под нос какую-то песенку.
— Как ты можешь? — с болью и недоумением спросил он. — Ты что, не помнишь? У нас с тобой вчера сына похоронили!
Он мгновенно вспомнил вчерашнюю безобразную сцену с раздеванием и буквально взбесился от несправедливости происходящего. Надежда смотрела на него абсолютно спокойными глазами, словно ничего страшного и не произошло.
— Я не понимаю, что с тобой происходит, — устало заявил Константин, отводя взгляд. — Я пока уеду, поживу немного у родителей. Мне нужно прийти в себя.
— Подожди, — остановила его Надежда.
Она поставила перед ним тарелку с только что приготовленной яичницей и налила чашку горячего, ароматного кофе. Константин почувствовал знакомый запах напитка, и его пустой желудок свело судорогой. Он машинально взялся за вилку, а после кофе немного приободрился и уже не чувствовал себя таким разбитым, как минуту назад. Надежда села напротив, медленно отпивая свой кофе и о чём-то задумавшись, опустив глаза вниз. Потом она так же медленно встала, подошла к нему и обняла за шею.
— Костенька, — тихо, почти шёпотом сказала она, мягко гладя его по волосам. — Костенька, сделай мне ребёночка, ну пожалуйста. Я тебя очень прошу. А потом ты можешь делать всё, что захочешь. Хочешь — уезжай, хочешь — совсем уходи от меня. Мне бы только знать, что у меня будет ребёнок, что я не одна в этом мире.
Константин поднялся из-за стола и пристально посмотрел жене в лицо. В её глазах стояли слёзы. Она сильно похудела за те долгие месяцы, пока болел сын, и Константин вдруг с острой болью осознал, что совсем забыл о ней, о её чувствах и переживаниях, погрузившись в собственное горе.
— Если ты меня бросишь, — продолжила она, не отводя взгляда, — я хотя бы с ним останусь. А больше мне от тебя ничего не нужно. Я даже беспокоить тебя не буду, слово даю.
Ему стало невыносимо стыдно за то, что он так запустил их отношения с женой, которая самоотверженно, не щадя себя, ухаживала за их больным ребёнком всё это время, а последние недели и вовсе не выходила из больничной палаты, проводя у постели сына дни и ночи напролёт. Сколько же терпения надо было ей проявить, сколько душевных сил потратить, когда малыш метался от боли и не мог уснуть! Надежда стала теперь такой же маленькой и хрупкой, какой он встретил её в юности. На лице резко выступили скулы, а большие, красивые глаза блестели от слёз. Константин крепко, до хруста в костях, прижал жену к своей груди. Через минуту, не говоря ни слова, он поднял её на руки и медленно понёс в их общую спальню.
После той ночи, когда они впервые после похорон сблизились, потянулись безрадостные, однообразные дни. Константин равнодушно смотрел, как за окном сменяет друг друга погода, отбывал положенные часы на работе и затем, усталый, плёлся домой. Жизнь супругов теперь стала непривычной и какой-то странной, лишённой прежнего уюта. Оказалось, что маленький мальчик занимал в их квартире гораздо больше пространства, чем они могли себе представить. Повсюду — в шкафах, на полках, на стульях — лежали вещи, которые принадлежали сыну. Они каждый день напоминали родителям о горькой, непоправимой утрате, но собрать их и убрать куда-то подальше — в чулан, на антресоли — просто не поднималась рука. Вечера теперь казались совершенно пустыми и бесконечными. Не с кем было поговорить о школьных новостях, не обсудить трудную задачку по математике, не пойти на вечернюю прогулку. Всего этого больше не существовало в их жизни. И Константин не знал, чем теперь занять долгие часы до сна. Иногда он задумывался, как же проводит целые дни в этой квартире жена, и приходил в настоящий ужас. Каково же ей? Он хотя бы днём был занят работой, вынужден разговаривать с людьми, решать какие-то вопросы. Хочешь не хочешь, а немного отвлекаешься от непрерывных, изматывающих мыслей о смерти сына. О женщине, у которой ребёнок был единственным светом в окошке, наверняка в сотни раз сложнее.
Он искренне жалел Надежду, но в то же время начал замечать, что она сильно изменилась. Вот только определить, в какую именно сторону и что именно в ней переменилось, он никак не мог. Всё было слишком уж странно и непонятно. Живым в могилу не ляжешь, как говорят в народе. Потеря близкого человека отнимает силы и интерес ко всему окружающему миру. Однако через какое-то время Константин с удивлением и даже с какой-то нехорошей тревогой осознал, что он, в отличие от жены, продолжает жить. Конечно, он никак не мог разделить то внешнее спокойствие и безмятежность, которые теперь излучала Надежда. Время от времени он украдкой смотрел на жену и начинал испытывать страх. Она словно совершенно забыла о смерти сына, вела себя вполне обычно и спокойно, а иногда даже улыбалась каким-то своим мыслям, будто носила в себе некую тайну, которую не могла и не хотела раскрывать никому. Она затаилась, не заговаривала больше о ребёнке, но по ночам была неистовой и ненасытной, хотя страстью или любовью это невозможно было назвать. Она казалась одержимой сексом, какой-то безумной, почти болезненной идеей. Константина это, как ни странно, даже устраивало. Он старательно отгонял от себя дурные мысли. В конце концов, он действительно уже давно привык, что занимает в жизни жены лишь какой-то крошечный, незначительный краешек. Он был ей необходим, но не как собеседник и друг, не как любимый мужчина, а как нечто неизбежное и полезное. Средство к обеспеченному, спокойному существованию. Он стал частью материального мира, приносящей в дом жизненно необходимые вещи: деньги, продукты, оплаченные счета. Так было при жизни сына. Так продолжалось и теперь. Константин не ожидал больше ничего по отношению к себе и лишь терпеливо сносил своё серое, безрадостное существование.
И вдруг жена становится с ним не просто ласковой, а страстной, инициативной. Первая начинает любовные игры, придумывает что-то новое, чего раньше никогда не было. Она словно пыталась компенсировать ему долгие годы безразличия и полного равнодушия. Константин никак не мог понять: радоваться ему такому повороту или всё же стоит опасаться? Он пристально вглядывался в лицо Надежды, но ничего не мог прочитать на нём — ни намёка на истинные чувства, ни тени былой нежности. Между ними лежало нечто сдерживающее такой огромной силы, что он не мог отдаться чувствам полностью, как раньше. И этим нечто было его глухое, нарастающее недоверие. А со стороны жены — одному богу известно что, какая-то таинственная, пугающая скрытность.
Когда Надежда забеременела, Константин понял это с первого взгляда, едва переступив порог дома. Придя с работы, он увидел, что жена суетится на кухне и никак не может найти себе места. Она порывалась накрыть на стол, но роняла вилки и ложки, пересолила суп и вообще вела себя так, будто делала всё это в первый раз в жизни. И вообще было из ряда вон выходящим делом, что она решила варить ужин. Мужчина видел, что жена буквально светится от счастья изнутри, и почти поверил, что на этот раз всё будет хорошо. Но Надежда тут же разбила его хрупкие надежды всего одной короткой фразой:
— Я рожу Сергея.
Константин в бессилии опустился на стул и не мог выговорить ни слова — язык словно прилип к гортани. А Надежда кружилась вокруг него и говорила с каким-то ненормальным, болезненным оживлением:
— Я беременна, Костя! Слава богу, я наконец-то беременна! Это он, понимаешь? Это наш Сергей вернулся. Я же тебе говорила, что рожу его снова.
Константин молча ушёл в спальню, лёг на кровать и отвернулся лицом к холодной стене. Ни о каком ужине он даже не думал. Новый, ещё более сильный удар свалил его с ног. Опять, опять это её безумие, которое, казалось, только набирало обороты. Невозможно было даже ни с кем посоветоваться, потому что история выглядела слишком жуткой и неправдоподобной. Он решил терпеть до тех пор, пока это будет возможно. И потом, он когда-то слышал, что в связи с беременностью и родами с женщинами порой случаются очень странные вещи на почве гормонов. Со временем всё якобы устаканивается, и женщина сама же со смехом вспоминает о своих причудах. Ему отчаянно хотелось верить, что с Надеждой случится именно так, что после родов она снова придёт в себя и станет прежней — любящей, заботливой, нормальной.
Внешне Надежда выглядела одной из тех сумасшедших мамочек, которые полностью зациклены на своём будущем ребёнке и собираются сделать из него после рождения царя и бога, пуп земли. В глазах медиков это было близко к норме, разве что доставляло персоналу лишние хлопоты. Таких мамаш сейчас, к сожалению, полным-полно. Например, Надежда категорически отказывалась делать УЗИ плода, считая это вредным излучением, которое может плохо подействовать на ребёнка.
— Теперь я сделаю всё, чтобы Сергей родился и вырос абсолютно здоровым, — горячо, с каким-то фанатичным блеском в глазах говорила она мужу. — Я не допущу ничего такого, что может навредить моему сыночку. Никаких новомодных обследований, никаких лишних вмешательств.
Глаза женщины лихорадочно блестели. Её взгляд был направлен куда-то вглубь себя, она ничего вокруг не видела и никого не слышала. Интересно, что такие откровенности она позволяла себе только с мужем, наедине. При посторонних же людях вела себя достаточно тихо, скромно и вполне адекватно.
— Маскируется, — с нарастающим ужасом понимал Константин. — Прикидывается нормальной, чтобы никто ничего не заподозрил.
Он никому не смог бы доказать, что с женой происходят странности. Свидетелей у него не было, а чужим людям и даже близким родственникам было невдомёк, что творится у женщины в голове. Константин отчётливо понимал: Надежда свято уверена, что у них вновь родится именно Сергей, и ждёт этого с нетерпением. Другого варианта она даже не допускала в своих мыслях. А что произойдёт на самом деле, если родится не он? Её может это не устроить. Что же тогда будет с ней, с ними всеми? Именно поэтому Константин с каждым днём, с каждым часом ждал родов жены с нарастающим, прямо-таки животным страхом.
Мужчина попытался аккуратно настроить жену на то, что её ожидания могут не оправдаться.
— Наденька, — как можно более равнодушным тоном спросил он её как-то вечером, когда они сидели перед телевизором. — А ты не думала о том, что на этот раз у нас вполне может родиться девочка?
— Ты что? — Надежда вскочила с дивана, словно ужаленная. — Какая ещё девочка? Я жду Сергея, и только его. Сколько можно тебе одно и то же объяснять?
Как только разговор заходил об имени Сергей, наступал полный, абсолютный ступор. Надежда становилась совершенно невменяемой, неспособной воспринимать никакие доводы рассудка. И снова начиналось её закольцованное, как заезженная пластинка, выступление: «Я рожу его снова. Я обещала ему». Что можно было ответить на эти слова? Никакой логике её сознание больше не подчинялось. Продолжение беседы теряло всякий смысл. Константин окончательно и бесповоротно впал в отчаяние.
Чем больше он говорил с женой о будущем, тем сильнее страшился предстоящих родов. Он боялся разрушения иллюзий Надежды. Боялся, как бы ей окончательно не сдвинуться умом, если всё пойдёт не по её сценарию. Что ему тогда делать с полупомешанной женой и двумя маленькими детьми на руках? До этого разговора у него всё-таки ещё теплилась слабая надежда, что беременность каким-то чудом повлияет на жену, изменит её болезненное отношение к смерти Сергея. Она наконец поймёт, что родится совсем другой ребёнок, возможно, даже противоположного пола. Может быть, он не будет так красив и так умён, как их первенец, но это будет их общий ребёнок, которого они будут любить, оберегать и растить вместе. Но Надежда в своей голове проложила чёткий, незыблемый путь и не собиралась с этого пути сворачивать ни на шаг. Глухая к любому мнению, кроме своего собственного, она лелеяла абсолютно безумную, фантастическую мысль о возрождении умершего сына.
Наконец наступил тот самый день, который должен был разрешить все сомнения Константина. Ночью у Надежды начались сильные схватки, и он, не мешкая ни секунды, повёз её в родильный дом. Роды оказались тяжёлыми и затяжными. Надежда наотрез отказывалась от любых лекарств, которые могли бы стимулировать родовую деятельность.
— Нет, не надо никаких уколов, — категорически заявила она врачу, когда тот предложил окситоцин. — Не нужно мне делать стимуляцию. Это повредит моему ребёнку.
Она искренне верила, что таким образом сохраняет здоровье своего будущего Серёжи. О том, что при слабой родовой деятельности угроза для младенца гораздо серьёзнее, чем от капельницы, ей даже в голову не приходило.
— Всё должно пройти естественным путём, — твердила она. — Сергея я ведь рожала сама, без всякой стимуляции. Значит, и сейчас я справлюсь без посторонней помощи.
— Борис Алексеевич, схватки очень слабые, есть реальная угроза и для матери, и для плода, — тихо сказала акушерка, отводя врача в сторону.
— Будем делать кесарево сечение, — решительно ответил врач. — Промедление опасно.
Стоило Надежде услышать эти слова, как она, собрав остатки сил, громко возмутилась:
— Нет, ни за что! Это же наркоз! Вы что, не понимаете, он отравит ребёнка! Я сама рожу, и не надо меня ни в чём убеждать!
Она уже изнемогала от долгих, мучительных схваток, больше суток не сомкнула глаз и была совершенно обессилена, но упорно, с каким-то фанатичным упрямством твердила своё, хотя теряла последние силы с каждым часом.
— Ребёнок уже долгое время находится в родовых путях, это очень опасно для его здоровья, — строго предупредил Надежду Борис Алексеевич. — Хватит спорить, пора принимать решение.
— Мне уже загубили одного ребёнка вашими новомодными методами! — выкрикнула Надежда, не давая согласия на операцию. — Я сама рожу своего мальчика, без всяких кесаревых!
— Она теряет сознание! — закричала акушерка спустя всего минуту.
Борис Алексеевич, мысленно проклиная этих сумасшедших женщин, которые постоянно создавали сложности в нормальной работе родильного дома, принял решение оперировать без согласия роженицы. Но сначала медикам пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести её в чувство. Надежда сама сильно осложнила собственное положение и задала жару всей бригаде акушеров и анестезиологу, которые боролись за её жизнь и жизнь детей.
Продолжение: